Ты будешь жалеть, что изменил мне

Глава 1

Солнце, величественно и торжественно опускавшееся за бархатную кромку соснового леса, раскрашивало небо над Волгой в оттенки, которые Аня, будучи человеком, глубоко ценящим красоту, назвала бы истинным произведением искусства. Эти переливы от мягкого золотисто-абрикосового до насыщенного пурпурного казались грандиозным прощанием природы с уходящим днём, или, быть может, с чем-то безвозвратно ушедшим в прошлое. Золотисто-розовый свет скользил по панорамным окнам её дома, проникал в просторную, наполненную воздухом гостиную, заливая теплом полированный светлый дубовый паркет и отражаясь от безупречно чистых стеклянных поверхностей. Каждая комната дышала сдержанной роскошью и продуманной функциональностью, демонстрируя ценности своих обитателей: комфорт, эстетику, порядок и незыблемую безопасность. Светлая мебель из натурального дерева, деликатные вкрапления современного искусства на стенах – абстрактные полотна, играющие с цветом и формой. Вазы из муранского стекла, наполненные свежими, ещё влажными от росы цветами из собственного сада – белыми пионами и нежно-розовыми розами, их аромат едва уловимо витал в воздухе. Всё здесь было тщательно подобрано, не оставляя места случайности, спешке или недомолвкам.

Этот дом, спроектированный ею самой от первого наброска до последнего штриха в интерьере, был не просто жильём; он стал воплощением её нового «Я», прочным оплотом, возведённым на обломках непоколебимого прошлого. На обломках мечты о доме у Волги, которая родилась здесь, на этой самой набережной, где они когда-то строили планы на вечность. Аня провела тысячи часов, выбирая каждый материал, каждую фактуру, каждую деталь, стремясь создать идеальное пространство, способное защитить её от любой внешней угрозы. Она вложила в него не только годы упорного труда и все свои сбережения, но и часть своей души, сделав его своей крепостью, своим убежищем. Убежищем от боли, что едва не разорвала её на части, от потери, оставившей зияющую пустоту. Каждая линия, каждый предмет, каждая картина – всё говорило о выверенном вкусе, самодостаточности и, главное, о спокойствии, выстраданном долгими годами упорного труда и сознательного ухода от любой драмы. Стены этого дома, казалось, впитали в себя её стойкость, её решимость: никогда больше не быть жертвой, слепо не доверять, не позволять боли разрушать её изнутри – никогда больше не терять то, что дороже жизни. Здесь она чувствовала себя в безопасности. Так она думала.

Аня, в чёрном, безупречно сидящем на стройной фигуре платье из тяжёлого шёлка, что струилось по телу, подчёркивая изящность её линий, неторопливо расставляла на длинном дубовом столе хрустальные бокалы. Лёгкий блеск полированного стекла ловил в своих гранях игру заходящего света, превращая их в маленькие радуги. Её движения были отточены, легки, отражая внутреннюю собранность и привычку к идеальному порядку. Ничего не должно быть случайным, никаких сюрпризов. Контроль. Это было её кредо. Сорок два года – возраст, когда многие женщины начинают придирчиво рассматривать себя в зеркале, выискивая первые морщинки или увядающие черты. Аня же чувствовала себя на пике: её стремительно развивающаяся сеть бутик-отелей и спа-комплексов процветала, предлагая не только финансовую независимость, но и творческую самореализацию. Она создавала не просто отели, а целые концепции, места силы, куда люди приезжали восстанавливаться и обретать себя. И это было невероятно близко её собственной философии жизни. Её красота стала более зрелой, глубокой, а в светло-карих глазах, обрамлённых густыми ресницами, теперь светилась не юношеская наивность, а мудрость и тщательно скрываемая печаль. Она в совершенстве научилась владеть собой, контролируя каждую эмоцию, каждое движение мимики. Никто, кроме Жени, её сына, не видел её истинной уязвимости, и это было для неё самым важным достижением.

Она взглянула на часы, расположенные на каминной полке: без пятнадцати семь. Гости должны были приехать с минуты на минуту. Лёгкое, почти незаметное волнение – обычное перед любой новой встречей, даже деловой, – скользнуло по сердцу. Это был не деловой приём; это был ужин, организованный по инициативе Жени, её семнадцатилетнего приёмного сына, который настоял на знакомстве со своей новой пассией, Викой, и её родителями. Женя был её гордостью, её смыслом, её самым большим достижением. Умный, воспитанный, удивительно чуткий для своего возраста, он был лучшим доказательством того, что боль прошлого можно переплавить в нечто прекрасное. Для него она сделала бы всё.

— Мам, ну что ты там копаешься? – звонкий, нетерпеливый голос Жени разнёсся из коридора. Через мгновение он появился в гостиной, одной рукой затягивая галстук на белоснежной рубашке, другой пытаясь пригладить тёмные, непослушные волосы. Он был похож на юного льва, готового к охоте, но при этом мило смущённого своей неловкостью. – Вика сказала, они уже выехали. Ну, мам, как я выгляжу? Я не слишком… волнуюсь?

Аня улыбнулась едва заметно, словно таяние льда в бокале, но в душе её что-то сжалось от нежности и тревоги за него. Волнение Жени было так искренне, так чисто. Она подошла к нему, расправила воротничок, поправила узел галстука, её пальцы на мгновение задержались на его шее, ощущая пульсацию молодой крови под кожей.
— Выглядишь великолепно, мой дорогой, – её голос был мягким, но твёрдым. – И волноваться – это абсолютно нормально. Просто будь собой. – Она коснулась его щеки, ощущая молодой жар его кожи. – Ты очень хороший человек, Женя. Вика это оценит. Если, конечно, она настолько умна, насколько ты о ней рассказываешь.

— Она уже оценила, – смущённо пробормотал Женя, и его щеки залились ярким румянцем. – Мам, она такая… классная. С ней так легко. И она такая добрая. И смеётся так заразительно. Я вот думаю… а они увидят, что я волнуюсь?