Ты ещё узнаешь меня, дракон!

Глава 1. Смерть на скачках

Этот день начался с мелких неприятностей.

Я проснулась за два часа до рассвета, как всегда перед соревнованиями. Руки дрожали не от страха, а от предвкушения. Кубок трёх императоров. Главные скачки сезона. Я готовилась к ним полгода.

— Вихрь сегодня в ударе, — сказал тренер, когда я спустилась в конюшню. Он чистил сбрую и даже не поднял головы. — Только ты не переволнуйся.

— Я не волнуюсь, — ответила я, но голос дрогнул.

Тренер поднял глаза. Он знал меня десять лет и умел читать по лицу.

— Завтракала?

— Кофе выпила.

— Это плохо. — Он покачал головой. — Мира, ты же знаешь: на пустой желудок концентрация падает.

— Я поем после взвешивания.

С этими словами я направилась к стойлу Вихря. Жеребец услышал мои шаги и заржал — низко, радостно. Он всегда так делал. Я протянула руку, и он ткнулся мордой в ладонь, тёплый нос щекотнул кожу.

— Ну что, красавчик, — прошептала я. — Покажем им?

Вихрь мотнул головой, будто соглашаясь.

Из конюшни я вышла через десять минут и сразу споткнулась о ведро, которое кто-то оставил у порога. Ведро громыхнуло, вода разлилась по доскам. Я выругалась сквозь зубы.

— Чёрт.

— Примета, — услышала я голос грума Тома. — К плохой воде — к хорошей скачке.

— Ты суеверный, — бросила я, но внутри кольнуло.

На пути к дому, где меня ждала машина, что-то мелькнуло у забора. Чёрное, быстрое. Кошка. Перебежала дорогу прямо передо мной, хвост трубой. Я остановилась.

— Ну вот, — сказала я вслух. — Ещё одна.

Том, который шёл следом, рассмеялся:

— Три беды. Ведро, кошка... третье будет, Мира.

— Заткнись, — ответила я, но голос уже звучал не так уверенно.

Дождь начался, когда мы подъехали к ипподрому. Сначала мелкая морось, к которой я привыкла. Потом — настоящий ливень. Капли барабанили по крыше фургона, и я смотрела в окно на серое небо.

— Перенесут? — спросила я у тренера.

— Нет. Для таких, как мы, дождя не существует.

Он был прав. Мы не новички.

Я переоделась в костюм для скачек — жокейка сидела как влитая, сапоги блестели. Перед выходом на дорожку я подошла к Вихрю, провела рукой по его спине, проверила подпругу. Всё было на месте.

— Пошли, парень.

На стартовой линии я оглядела соперников. Справа — Марк на Грозовом, прошлогодний чемпион. Слева — Элена на Леди Удаче, молодая, но наглая. Она ухмыльнулась мне, и я ответила тем же.

— Сегодня твой последний день, — бросила она.

— Посмотрим, — ответила я.

Дождь хлестал по лицу, стекал за шиворот. Я прищурилась, стараясь разглядеть дорожку. Грязь под копытами чавкала. Вихрь нервно бил копытом.

— Тихо, мальчик, — прошептала я. — Тихо.

Стартовый сигнал прозвучал резко, как выстрел.

Мы сорвались с места. Ветер в ушах, дождь в лицо, гул трибун где-то далеко. Первый поворот я прошла чисто, держалась за Грозовым, экономя силы Вихря. Второй — обошла Элену, она крикнула что-то неразборчивое. Третий — поравнялась с Марком.

— Давай, — прошипела я. — Давай!

И тут я увидела его. Барьер. Не тот, который был на месте. Кто-то — я не знаю кто — сдвинул его внутрь дорожки. Или дождь размыл разметку. Вихрь зацепился копытом.

Одновременно я услышала треск дерева. Это сломался барьер. А потом мир перевернулся.

Полёт. Замедленный. Я вижу небо, трибуны, чьи-то крики. Вижу круп Вихря, уходящего в сторону. И чувствую спиной — нет, не землю. Что-то острое.

Хруст, от которого кровь стынет в жилах.

Я даже не успела закричать. Просто поняла: это конец. Не скачек — всего.

Темнота. Тишина. И ни-че-го.

***

Я очнулась от запаха.

Так пахнет плохо проветриваемая комната, немытое тело и дешёвое мыло. Я лежала на боку, и что-то тяжёлое, горячее давило на грудную клетку. Моя рука — мягкая, бесформенная, с грязными ногтями — лежала на подушке. Подушка была засаленной, с жёлтыми пятнами.

— Что... — выдохнула я хрипло, низко, чужим голосом.

Я попыталась сесть — и едва не задохнулась от нагрузки. Каждый вдох давался с трудом, тяжесть живота прижимала диафрагму. Бёдра показались широченными, как у крестьянки, руки — пухлыми, с ямочками на локтях. Я откинулась обратно и принялась судорожно ощупывать себя.

Это не моё тело.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в ушах. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить последнее. Скачки. Вихрь. Треск.

Я умерла. Я, Мира Торн, двадцатидвухлетняя чемпионка по конкуру, трижды лучшая наездница года, умерла на ипподроме «Сан-Марино». И очнулась... где?

В комнате царила та же бедность, что и в моём новом теле: облезлые стены, старый комод, на полу — выщербленные доски. Ярко-розовое платье с оборками валялось на стуле — такое я не надела бы даже под страхом смерти. На туалетном столике — засохшая помада, грязные щётки.

К зеркалу я подходила как на эшафот. Пять шагов. Сердце колотилось так, что виски сдавливало. Я увидела её (себя?) не сразу. Сначала грузный силуэт в ночной рубахе. Потом лицо.

Круглое, одутловатое. Щёки — как у хомяка. Кожа серая, с россыпью прыщей. Сальные, жидкие волосы мышиного цвета свисали до плеч. Глаза — маленькие, заплывшие, но в них ещё теплился испуг.

Я поднесла руку к щеке. В зеркале незнакомка сделала то же самое.

— Нет, — прошептала я. — Только не это.

Ноги подкосились, и я рухнула на пол, даже не пытаясь удержаться. Села прямо на грязные доски, обхватила колени — мягкие, чужие — и разревелась.

Я не плакала с двенадцати лет, когда упала с пони и сломала руку. А теперь рыдала, как ребёнок. От страха. От отвращения. От того, что моя жизнь — настоящая, где были скачки, победы, ветер в лицо — кончилась. А эта начиналась с жира, прыщей и вонючей подушки.

— Так, Мира, — сказала я себе, всё ещё всхлипывая. — Рыдания не помогут. Давай по порядку.

Я вытерла лицо подолом рубахи, поднялась. Колени тряслись, но я устояла. Снова посмотрела в зеркало. Тяжёлое, неприглядное лицо смотрело на меня с моим ужасом.