Ты меня (не) узнаешь, дракон!

Глава 22

После ужина Райдо высказал вежливое предложение проводить меня до комнат, дабы я не заплутала в замке. Получил не менее вежливый отказ и, как ни странно, отстал. Только предупредил:
— По традиции завтрак к Хейлхольме — спустя час после рассвета. Сейчас, почти на изломе года, это девять утра.
— А обед — спустя час после полудня? — предположила я, и советник кивнул.
— Вы угадали. Как и ужин — спустя час после заката.
Я приподняла бровь.
— Мы удачно прилетели. Даже не пришлось нарушать традицию.
— Именно, — подтвердил Райдо, на чём обсуждение распорядка дня было закрыто.
Я распрощалась с равнодушными (или разыгрывавшими равнодушие) хозяевами и отправилась в малахитовые покои. Нашла их почти без проблем и в первую очередь заперла дверь в спальню. Да, Хейл что-то там высказывал по поводу запертых дверей, но устраивать из своих комнат проходной двор я больше не собиралась.

Реда, как и было сказано, мой саквояж больше не трогала. Однако в спальню заходила: постель была разобрана, в камин явно подкладывали дров, а на столике у кровати стояли стеклянный кувшин с лавандовой водой и серебряный кубок.
— Обслуживание на уровне, — пробормотала я. В прошлой жизни сказала бы «сервис», но этот мир такого слова не знал, и мозг без моего участия заменил его наиболее подходящим.
Весьма полезная «автозамена», надо признать, и не раз спасавшая меня от ненужных вопросов и подозрений.

Разбор вещей много времени не отнял, гораздо дольше я пробыла в ванной, смывая с себя весь этот бесконечный день. Но наконец вернулась в спальню, уже одетая в длинную ночную сорочку, сшитую из тёплой фланели и тёплый же чепец — только в этом мире я выяснила, насколько важным предметом одежды была эта вещь. Покрытая голова не давала замёрзнуть даже зимой под утро, когда огонь в камине прогорал и комнату неизбежно захватывал холод.
Я погасила светильники — как и на равнине, им достаточно было повернуть неприметный краник, чтобы перекрыть доступ газа, — и забралась в кровать. Оказалось, что под одеялом лежала грелка, и это обстоятельство подняло моё расположение к Реде на высоту Привратной башни.
Я удобно устроилась, закрыла глаза и сосредоточилась на ощущении тепла и покоя. Постаралась расслабить каждую мышцу, как когда-то нас учили на занятиях хатха-йогой (ох, чем я только не увлекалась в прошлой жизни! Хотя лучше бы обошлась без парашютного спорта…).
Постаралась убрать лишние мысли, замедлить дыхание. И когда почувствовала, что вот-вот провалюсь в сон, подтолкнула лодочку сознания в сторону terra incognita чужих воспоминаний.
Однако начала с уже знакомого места: эпизода, когда Одаль объявили о её свадьбе с высокорожденным Хейлом.

***

— Ваша светлость, госпожа герцогиня, молю!..
— Такова воля его величества.

Ясный летний день в цветущем саду. Щебет птах, благоухание цветов, ласкающие взор краски. И диссонансом: суровая женщина в чёрном платье, сверху вниз взирающая на меня. Рвущие душу отчаяние и страх, молитвенно протянутые к женщине руки…
«Чего я так боюсь?»
Аккуратное усилие, и из глубины всплывает воспоминание в воспоминании.

***

Ярмарка, ярмарка! Ах, как я упрашивала родителей, и они согласились, согласились отпустить! И теперь я в сопровождении нянюшки и старого вояки Ройса шагаю в нарядной, праздничной толпе, безостановочно крутя головой. Рука моя крепко зажата в нянюшкиной ладони; я ничего не боюсь, только огорчаюсь, что из-за роста мало что вижу.
— А идите-ка ко мне на плечи, юная госпожа, — предлагает Ройс.
— Ты что, старый! — напускается на него нянюшка. — А ну как уронишь!
— Не уроню, — отмахивается вояка, подкручивая седой ус. — Нут-ка, юная госпожа, прошу!
Он наклоняется, и я бесстрашно забираюсь к нему на плечи. Взмываю к ярко-синему небу, взвизгиваю, и нянюшка незамедлительно бросается ко мне:
— Всё хорошо, юная госпожа? Ох, старый, ну что ты удумал!
— Всё хорошо! — отмахиваюсь я от её тревоги, полностью поглощённая открывшимся мне видом. — Ройс, Ройс, туда!
Указываю на расписные шатры заезжих лицедеев, и нянюшка только осуждающе качает головой.
— Не место вам там, юная госпожа.
Однако Ройс уже направляется в ту сторону, и я плыву над толпой, гордая и счастливая. А потом…
— Ай, светлая дитачка, ай, красавица! Дай погадаю красавице на жениха, на судьбу её, на счастье!
— А ну, брысь! — командирским голосом рявкает Ройс на вынырнувшую перед нами из толпы гадалку. У неё тёмное лицо и чёрные волосы, заплетённые в множество косичек. Она широко улыбается, и зубы у неё белые и крупные. Я смотрю сверху вниз с интересом на её пёстрые платки, и юбки, и украшения из золотых кругляшков.
— Нечего тут гадать! — подхватывает нянюшка, закрывая нас собой. — Иди кого другого поищи!
— Ладно, пойду, — легко соглашается гадалка и вдруг наставляет на меня палец с длинным, кроваво-красным ногтем. — Только судьба твоя не изменится. Короткая жизнь, злая смерть. Высоко вознесёшься — больно упадёшь, ибо люди не летают.
— Ты что несёшь?! — взвивается нянюшка. Подскакивает к гадалке, занося руку для удара. — А ну, пошла прочь! Стража!
— Стра-жа! — громогласно подхватывает Ройс. — Взять!

Гадалка отшагивает, словно танцуя. Теперь её улыбка похожа на оскал, а лицо — на жуткую маску ведьмы. Я запоздало пугаюсь, зажмуриваюсь и зажимаю уши ладонями, но всё равно слышу:
— Бойся рождённых высоко! От них смерть твоя неминуемая!
Замолкает; до слуха доносится невнятное:
— Вот же дрянь! И убёгла! — и я осмеливаюсь убрать ладонь от одного уха и приоткрыть один глаз.
— Ну, добился? — между тем напускается нянюшка на Ройса. — Подсадил повыше? И надо ж было, чтоб эта мерзавка юную госпожу заметила! А ну, быстро опускай её да идём к святому шатру. Опосля такого юную госпожу благословенной водой умыть надо!
Ройс подчиняется, и мы идём к белому шатру, украшенному символами Триединого бога и Матери-Заступницы. Теперь меня крепко держат за обе руки, и почему-то это пугает даже больше странных слов гадалки.