Ты мне нравишься, Смешинка?

7 часть.

Я врываюсь домой и сразу же запираю за собой дверь, скатываясь на пол. Всхлипываю, сжимая кулаки в попытке успокоиться. Я пыталась быть сильной, но в этот момент все чувства выходили наружу — боль, обида, разочарование. По щеке скатывается горячая слеза. Я сжимаю голову руками. Размышляю. Повторяю слова, произнесенные им. "Это была ошибка… ничего не значило". Я чувствую, будто что-то пронзает грудь — больно, нестерпимо больно. Почему было так хорошо, ночью, в его руках… почему, черт возьми, я чувствовала что-то? Горькая усмешка кривит губы, пальцы впиваются в подушку. Я так глупо верила в этот взгляд, в его руки, в шёпот "Смешинка". А оказалось — просто очередная дура, которую использовали и выбросили.

«Все бабы одинаковые», да? Значит, и я для тебя — просто тело. Просто ночь.

Слёзы уже не горят — они ледяные. Как его глаза сегодня утром. Хотела любви, а получила урок.

Ну почему парни так поступают с нами? Потому что мы позволяем. Потому что я сама поверила в свою влюбленность, в его тёплые руки... А надо было с первого взгляда понять – это просто игра. Для них парней — это просто игра.

Я резко вытираю слёзы тыльной стороной ладони, голос в голове звучит жёстче, чем когда-либо.

— Нет. Больше – никогда.

В зеркале напротив отражается девушка с разбитым сердцем, но теперь в моих глазах – сталь.

Они думают, что мы слабее. Самая большая ошибка.

Я смотрю в отражение серьезно, взгляд пронзительный. Уже не плачу. Теперь взгляд полон решимости.

Я покажу, Пономарев. Я покажу, какая на самом деле. Я больше не буду наивной девочкой, которую можно использовать по своему желанию. Я не буду больше надеяться на чувства. Я буду сильнее.

Я слышу звук открытой двери, звон ключей, тихие шаги. Мама и папа возвращаются с работы, обсуждая сегодняшний день. Я глубоко вдыхаю, успокаивая себя, но глаза ещё красные от слез.

Мама и папа всегда были самыми спокойными в любой ситуации. Я знала, что может довериться им и рассказать обо всём без риска получить осуждение или критику. Я глубоко вдыхаю и направляюсь в коридор навстречу родителям.

— Привет! Как прошел день?

Мама поднимает голову, увидев меня, и тепло улыбается.

— Привет, солнышко. Всё хорошо?

Я улыбаюсь в ответ, чувствуя себя немного лучше в их присутствии.

— Да, нормально. А у вас?

Мама ставит сумку на тумбочку, изучая меня внимательным взглядом — слишком внимательным. Она замечает покрасневшие глаза, но пока молчит. Папа кивает, расстегивая воротник рубашки.

— Обычный день. Сметана в магазине опять подорожала, — папа вздыхает, но в глазах искорка. — А с тобой точно все нормально?

Мама уже подходит ближе, гладит меня по плечу — лёгкое приглашение "говори, если что".

— Просто... у нас остался твой любитый чизкейк. Может, за чаем расскажешь, как на самом деле день прошёл?

И я чувствую — вот оно. То самое безопасное место. Где можно и разреветься, и выругаться, и даже промолчать. Главное — они рядом.

Родители — единственные, кто видит трещины без слов.

Я стою в коридоре, окруженная вниманием мамы и папы, и чувствую, как трещина уже не такая острая. Качаю головой и пытаюсь улыбаться.

— Всё нормально... — начинаю, отмахиваясь от волнения в их голосе.

Мама качает головой в ответ, взгляд мягкий, но непреклонный.

— Не ври. Мы же знаем тебя лучше. Сашка, расскажи, что не так?

— Один парень обидел, — махаю рукой, мол это не важно.

Мама и папа переглядываются, взгляд одинаковый — недовольный. Они подводят меня к дивану, усаживая на край.

— Каким именно образом? — мягко спрашивает папа.

— Нагрубил, — вру, прикусываю губу.

Хотя по сути, я и не вру. Пономарёв же нагрубил мне.

Мама кладет свою руку на мои колени и успокаивающе поглаживает.

— Например?

— Мам, пап, все хорошо, — я улыбаюсь родителям. — Я уже сама со всем разобралась.

Отец хмурится, но успокаивающе касается моего плеча. Мама смотрит пристально, в её глазах беспокойство.

— Сашка, ты уверена? — она наклоняется чуть ближе, смотря прямо в глаза. — Ты можешь рассказать нам всё. Мы рядом, не забывай об этом.

— Знаю. И я вас за это люблю! — чмокаю каждого в щеку.

Мама улыбается, но при этом её взгляд ещё немного изучающий — она понимает, что я не хочу говорить. Папа смягчается и трогает мою макушку.

— Ну ладно. Но если вдруг что — ты знаешь, где мы.

Они обнимают меня, а я чувствую, как становится хоть немного легче. Возможно, я ещё не готова рассказывать всё. Но знать, что они рядом — уже хорошо.

Даже если не говорю — я не одна.

— Папа, что ты там говорил про мой чизкейк? — я хитро улыбаюсь.

Лицо папы мгновенно светлеет — он рад сменить тему, но в глубине глаз всё ещё читается: "Я всё запомнил, и мы ещё вернёмся к этому разговору".

— Прямо в холодильнике ждёт, — он делает паузу и подмигивает. — Но сначала, ты точно не хочешь ничего рассказать?

Мама фыркает и бьёт его локтем в бок, но уголки губ дёргаются — она тоже не против "воспитательной беседы".

— Ладно, ладно! Иду резать торт. Но если передумаешь — я уже готов его побить.

И я понимаю: мир всё ещё на моей стороне. Даже если он сейчас кажется чуточку меньше и холоднее.

Родители — это как чизкейк: сладкие, надёжные, и всегда готовы прикрыть твои слабые места.

***

На следующий день я шагаю по коридорам универа с высоко поднятой головой. Вчерашние слезы высохли, осталась только легкая опухлость век, которую я скрыла тональным кремом. В руках — крепко сжатый блокнот, как щит. И тут в конце коридора мелькает знакомый силуэт. Пономарев. Не сейчас. Нет, я не готова.

Он уже заметил меня. Замер. И вдруг резко разворачивается в противоположную сторону. Что, испугался?

Иногда победа — это просто пройти мимо, даже если внутри всё кричит.

Пономарев стоял с Горой. Я улыбаюсь и иду к парням.

— Доброе утро, мальчики! Как настроение?

На лице Пономарева мелькает удивление, но он быстро спохватывается. Гора выглядит веселым, как обычно. Глаза Горы скользят по мне оценивающе, как по незначительной детали интерьера.