Ты мне нравишься, Смешинка?

10 часть.

День пролетает мимо в серой серости. Мои мысли всё ещё крутились, и я даже не сразу замечаю, что погода резко меняется: на улице с неба накрапали первые снежинки.

Окно чуть приоткрыто, и в комнате сразу становится холодно. Я резко встаю и тянусь к окну, чтобы закрыть его.

Он ушёл. Снова. Почему? Может, я недостаточно красива? Недостаточно... что? Умна? Сексуальна? Или просто ему всё равно?

Губы дрогнули. В горле ком. Иногда самые страшные вопросы — те, на которые ты уже знаешь ответ.

Я подхожу к зеркалу и вижу своё отражение — уставшее, но всё ещё упрямое. Глаза чуть припухшие, волосы всклокоченные, но губы сжаты в тонкую линию.

Так что же он увидел? Что-то недостаточное? Может, дело не во мне?Пальцы непроизвольно касаются щеки — холодной от слёз, которые я даже не заметила. В зеркале тень усмехается мне в ответ или это просто игра света?

Окидывая взгляд по своему телу, я вдруг понимаю, что... Я нормальная. Нормальный человек, с нормальной фигурой, с нормальными ногами. Но почему, чёрт возьми, я чувствую себя недостаточно хорошей?

А если бы я похудела немного?Лишние килограммы на бедрах, на животе. Может, он думает об этом?

На лице вдруг появляется неприятная тень. Может, я просто не смогла его впечатлить достаточно. Пальцы чуть сжимаются на бёдрах и тут же разжимаются.

Слезы медленно спускаются по щекам — и я даже не сразу вижу их. Быстро смахнув, я вдруг вспоминаю, что в холодильнике есть баночка со сливочным мороженым, и что это, может, сможет немного успокоить волнение. Или хотя бы немного притупить боль, потому что... потому что у него, наверное, всё прекрасно. С другими. А не со мной.

Я открываю холодильник, пальцы дрожат, а внутри всё сжимается в комок. Баночка мороженого стоит на полке, как маленькое утешение. Беру её, ложку и вдруг замечаю наклейку на крышке: «Лучшее для плохого дня».

Я сажусь на кухонный пол, прижимаю колени к груди и ем мороженое прямо из банки. Оно сладкое. Слишком сладкое. Но я ем, пока язык не онемеет от холода, а слёзы не перестанут капать на крышку.

Иногда единственное, что можно сделать — это разрешить себе плакать. И съесть всё мороженое в доме. А потом пойти спать. Просто спать.

Пономарев.

Я сижу на чужом диване, зажатый между стеной и каким-то чуваком в кепке. В руке теплеет стакан, но даже виски не глушит эту ебучую мысль — как Смешинка смотрела вчера мне вслед. Без слов. Без слёз. Просто смотрела.

Ренат орёт что-то про «тусовку века», Лера смеется, а у Горы уже с кем-то пьет.

Макс с Полиной сказали, что пойдут на свиданку, а Серый спит. В итоге, мы пришли сюда в таком составе. И все они — на своих местах. А я — нет.

Глоток. Ледяное стекло прилипает к пальцам. Я вдруг вспоминаю, как она вчера повернулась ко мне спиной и мне стало физически больно.

Нахрен мне эти люди? Нахрен этот бухло?

Я резко откидываюсь на спинку дивана, стакан с вискарем падает на ковёр с глухим «бух». Лера визжит, Гора ржёт, а у меня в голове — только одно:

Блядь, блядь, блядь. Почему я опять всё испортил?

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я здесь, потому что… Потому что я трус. Потому что я знаю: если вернусь, то снова облажаюсь. Я боюсь, что буду изменять в отношениях. Я не тот парень, которому надо доверять. Я не умею встречаться.

Лучше уйти первым, чем увидеть, как она ненавидит меня за то, что я натворю потом.

Самый большой страх — не дать человеку то, чего он заслуживает. И я именно этого и боюсь.

Я прикрываю глаза, чувствуя, как Ренат плюхается рядом, от него разит дешёвым одеколоном. Он тычет мне локтем в бок, но мне плевать.

— Санёк, ты че без лица сидишь? Всё норм?

Я резко поворачиваюсь к нему. Голос хриплый, будто я не говорил уже сто лет.

— Да фигово, честно.

Он замирает на секунду — не ожидал такого. Потом хлопает меня по плечу, но уже без смеха.

— Бля... Это про Сашку?

Я не отвечаю. Просто сжимаю стакан так, что пальцы белеют. Ренат вздыхает и подливает мне ещё вискаря.

— Ну и какого черта ты бухаешь тут, если тебе не в кайф? Иди, позвони ей.

Я смотрю на телефон. Бля, а что я ей скажу? «Прости»? «Я идиот»?

Но вместо этого я просто допиваю вискарь. И беру ещё.

Лера где-то кричит: «Ренат! Иди танцевать!» Но нам обоим уже не до танцев.

Я пристально смотрю на Рената и вижу, как его глаза загораются, когда Лера смеётся в другом конце комнаты. Он даже не пытается скрыть эту тупую, счастливую ухмылку.

— Как ты понял, что Лера тебе нравится? — спрашиваю я.

Ренат замирает на пару секунд. Потом усмехается, но взгляд становится теплее.

— Она такая чистая, понимаешь? Всегда улыбающаяся, оптимистичная. А я тогда был вот таким вот засранцем, постоянно задирал кого-то и тусил с плохой компанией. Но я её сразу заприметил, просто в ней что-то было такое.

Где-то в комнате Лера заливается смехом. Ренат невольно оборачивается на звук и на его лице написано всё.

Я хмыкаю и откидываюсь на спинку дивана, но внутри — пустота.

— Это так странно. Эта фигня с вашей любовью.

Ренат медленно поворачивает ко мне лицо и в его глазах я вдруг вижу что-то взрослое. Неожиданно взрослое.

— Санек, ты когда-нибудь смотрел на девушку и думал: «Бля, ну как так можно дышать, ходить, смеяться и быть настолько идеальной»?

Я замираю. Потому что — да. С Успенской было.

— Вот и вся разница. Ты либо это понимаешь, либо нет.

Лера зовет Рената и он встаёт, но перед уходом бросает мне последнее:

— А если не понимаешь, то может, ты просто не там ищешь?

Я остаюсь один. С пустым стаканом. И с мыслью, что, возможно, Ренат — самый мудрый хулиган на свете.

***

Успенская.

Я замечаю Полину и Леру в углу зала и усаживаюсь рядом, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды студентов вокруг. Лера сразу же улавливает моё напряжённое настроение и подмигивает, а Полина улыбается мне.