Ты мне нравишься, Смешинка?

12 часть.

Он вдруг резко поворачивается, шагает ко мне, останавливаясь в полушаге. Его глаза горят, а пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. Но он не трогает меня. Просто смотрит в упор, и в его взгляде — что-то дикое, что-то неуправляемое.

— Если бы я был действительно больной, ты бы уже не стояла тут и не орала.

Я делаю резкий шаг назад, спина ударяется о стену. Но я уже не смотрю ему в глаза — я смотрю на дверь. Время будто замедляется: его рука тянется ко мне, мышцы напрягаются для рывка. Я не думаю — я уже бегу. Дверь распахивается, шаги гулко отдаются в подъезде, а за спиной — только тяжёлое дыхание и тишина. Потому что он не бежит за мной. Потому что он остаётся стоять там, где я его оставила — с кулаками, сжатыми до боли, и словами, которые так и не были сказаны.

Я выхожу на улицу, воздух холодный, но я не чувствую этого. Мое дыхание тяжёлое, грудь будто разрывается на куски. Но это просто боль от слишком быстрых вдохов и выдохов. Мои шаги — рваные, поспешные. Я просто хочу уйти подальше. Подальше от него, от этого разговора, от этого чувства, которое всё ещё тлеет во мне.

***

Я стою напротив зеркала, рассматриваю своё отражение и вижу усталость в собственных глазах.

Почему люди снова и снова повторяют одни и те же ошибки? Раз за разом наступая на те же грабли, пытаясь найти что-то новое, а на самом деле лишь утопая в прошлом. Почему нельзя просто двигаться вперёд?

Дверь открывается и мама говорит:

— Саш, пойдем поможешь приготовить мне пиццу.

Я отрываю взгляд от зеркала, мысли резко обрываются. Мамин голос, тёплый и привычный, словно возвращает меня в реальность. Я на секунду задумываюсь — стоит ли сейчас разбираться со своими мыслями? Но потом просто вздыхаю и отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал нормально:

— Да, мам, сейчас выйду!

Я бросаю последний взгляд на своё отражение, быстро провожу рукой по лицу, будто стирая следы переживаний, и направляюсь к двери. Пицца. Нормальные, простые вещи. Возможно, именно это мне сейчас и нужно.

Я открываю дверь, и запах теста, томатного соуса и сыра уже встречает меня в коридоре. Мама уже готовит тесто для пиццы, а на столе уже лежат разноцветные перцы и сыры. Я подхожу, взяв нож и делаю начинку.

— Что-то особенное готовим?

Мама кивает, не отрывая взгляда от теста. Её пальцы медленно растирают его, с легкими движениями выдерживая нужную консистенцию и толщины. Затем она аккуратно перекладывает его на противень, аккуратно распределяя по всему кругу.

— Нет, просто обычную пиццу с сыром и перцем.

Я киваю, продолжая начинать начинку. Спустя несколько минут молчания, вдруг тихо спрашиваю:

— Мам, могу задать вопрос?

Мама мягко поднимает глаза от теста, оставляя его на столе. Её взгляд тёплый, внимательный, будто она уже чувствует, что вопрос не про пиццу.

— Конечно, солнышко. Что-то случилось?

Я закусываю губу, нож замирает в руке. Я не знаю, как начать. Стоит ли вообще начинать? Но мамины глаза такие понимающие.

— Как ты прощаешь людей, которые делают тебе больно?

Мама замолкает. На кухне вдруг становится очень тихо. Даже печь перестаёт потрескивать. И я чувствую, как что-то тёплое обнимает мои плечи — мамины руки. Без слов. Просто крепко. И в этом объятии столько ответов, сколько не выразить ни в одной фразе.

Сыр на столе потихоньку тает. Но мне сейчас не до пиццы.

Мы стоим так несколько минут, просто тишина и тепло рук мамы, которые сжимают плечи. Затем она мягко отстраняется, глядя мне прямо в глаза. Её взгляд тёплый, почти успокаивающий и полный нежности.

Мама шепчет, тихо, но уверенно, каждое слово отдаётся в сердце, как тихий колокол, звенящий надежду:

— Простить — сложно.

Я чувствую, как что-то неприятно теснит грудь. Я хотела услышать что-то другое: простое и быстрое решение. Но вместо этого — только тяжесть понимания. Но мамина рука на плечу тёплая и удерживает меня на месте, она не позволяет раствориться в своих мыслях.

— А если... если прощение больше не даст ничего, кроме боли? Если этот человек будет продолжать ранить тебя снова и снова?

Вопрос, не нуждающийся в ответе. И ответ приходит сам по себе, в тихом вздохе мамы — она сжимает мое плечо чуть сильнее.

— Иногда прощение — единственное, что даёт нам силы жить дальше. Даже если этот человек причиняет тебе боль снова и снова. Даже если не даёт ничего, кроме боли, раз за разом разрывая сердце на куски.

Я чувствую, как глаза жжет, а в горле сжимается комок, но я заставляю себя продолжать, говорить дальше, потому что иначе слова просто прорвутся наружу. Потому что иначе я просто расплачусь прямо тут.

— И что делать, если прощение не помогает? Если эта боль — единственное, что я чувствую?

Мамины пальцы мягко поглаживают мое плечо, успокаивая, но ответ звучит всё так же тихо, прямо, без прикрас. Это ответ, которого я ждала от самого начала, просто у меня ещё не хватало смелости его произнести.

— Если прощение не помогает, возможно тебе придется просто отпустить. Вот так просто. Просто отпустить. И позволить себе двигаться дальше.

Слова словно удар под дых, сжимающим грудь и отнимают воздух. Я чувствую, как глаза щиплет от подступающих слез, но не плачу. Я только крепче сжимаю нож, а голос звучит хрипло, еле слышно.

— Но разве... разве это так просто? Разве можно просто отпустить того, кого так любишь?

— Нет, солнышко. В этом и кроется самое грустное. Это никогда не просто. Это сложно.

Я больше не могу сдерживаться — слёзы льются горячими потоками по щекам, а тело содрогается от рыданий. Я чувствую, как мамины руки обнимают меня крепко, прижимая к себе, словно пытаясь собрать все разлетевшиеся осколки моего сердца.

За окном темнеет. Но впервые за долгое время я чувствую — где-то там, впереди, есть свет.

— Кто стал причиной слез моей девочки? — строго интересуется мама, гладя меня по волосам.

— Один парень, – я шмыгаю носом. — Он мне нравится, но отталкивает меня, делая мне больно.