Ты мне нравишься, Смешинка?

15 часть.

Пономарев.

Две недели. Две недели я хожу, как раненый зверь, строю из себя крутого, а она… Она даже не смотрит в мою сторону. А я? Я пялюсь, как дурак. Жду. Надеюсь, что она хотя бы задержится взглядом. Но нет.

И вот сейчас произошел этот поцелуй. Он был такой же, как раньше. Тёплый. Знакомый. Я забыл, как это — чувствовать её так близко. Как будто ничего не изменилось. Но Смешинка, Она просто отошла. Вытерла губы. И ушла.

Я ненавижу этот клуб. Ненавижу эту музыку. Ненавижу, как Успенская смеётся с тем парнем у бара. Ненавижу, что она права.

Потому что я и правда идиот. Сам оттолкнул. Сам решил, что она будет ждать. А теперь стою тут, с пустыми руками, и понимаю — всё.

Она не моя. Уже нет.

Я резко отворачиваюсь, хватаю со стола первый попавшийся стакан и выпиваю залпом. Острое, обжигающее. Почти как эта мысль.

Выхожу на улицу, не слыша ничего, кроме собственного дыхания. Дождь начинает накрапывать, смахивая пыль с тротуара, и я ускоряю шаг, чувствуя, как дождь пропитывает тело. Пальцы снова тянутся к зажигалке в кармане. Я резко дёргаю пачку и выковыриваю из неё сигарету.

Скамейка холодная под спиной, дождь льёт как из ведра, и я прикуриваю сигарету подрагивающими пальцами.

Дождь монотонно стучит по асфальту, заполняя ночь звуком, похожим на отзвук моих мыслей. Я держу прикуренную сигарету между пальцев, не дыша, не думая. Моя грудь вздымается, выдыхает тонкую струйку дыма. Вызывающе. Вверх. В никуда. Открываю глаза. Ночь такая же темная, как и я сам.

— Я не достоин Успенской.

Слова звучат как приговор. Я делаю вторую затяжку, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, тяжесть оседает на рёбрах, сдавливая грудную клетку. Где-то в переулке звонко мяукает кот. Я делаю третью затяжку, и дождь сильнее.

Сигарета догорает, обжигая пальцы. Капли смешиваются с чем-то солёным на щеках, но это точно не дождь.

Я детдомовец, не познавший любви и внимания. Так что же я могу дать ей?

Слова весят больше, чем все остальные на свете. Я иду мимо темных окон, неуверенно ступая по лужам. Мне хочется крикнуть, схватить кого-нибудь за плечо, а вместо этого я снова тяну пустую пачку в карман, прячет пальцы в карман.

Дождь льет сильнее, но я его не чувствую. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, будто до сих пор пытаются удержать то, что давно ускользнуло.

Темные комнаты. Громкие голоса. Запах водки и чужих духов. И тот день, когда я просто ушел. Шел куда глаза глядят, пока ноги не привели меня к высоким дверям с вывеской «Детский дом». Я тогда даже не плакал. Просто стоял и ждал, пока кто-нибудь заметит.

Я был маленьким. Мне было пять лет. Пять лет, твою мать. Я устал наблюдать за пьяными концертами в своем доме, устал бояться родителей, устал видеть их измены друг другу.

Потом я научился не ждать. Не доверять. Не просить. И теперь я даже не знаю, как это — любить по-нормальному.

Тишина. Только шум дождя и далекий гул города. Я снова закуриваю — сигарета дрожит в пальцах, но на этот раз я не пытаюсь это скрыть.

Самые сильные раны — это те, которые никто не видит.

Может, Успенская и правда заслуживает большего? Но, черт возьми, почему меня так тянет к ней?

Я боюсь, что буду таким же, как мои родители. Я столько лет думал, что я не они. Что я вырвался. Я не хочу быть ими. Я не хочу предать Успенскую, как они друг друга.

Смотрю на свои руки — те самые, что могли бы держать ее, а не разрушать все вокруг.

Гашу сигарету, встаю. Шаг. Еще шаг. Не к ней. Пока нет. Но к себе. Тому, кто может измениться.

***

Свет пробивается сквозь щели штор. Я лежу на спине, глядя в потолок. Мой взгляд безучастный, руки скрещены на животе. Часы показывают полдень, но я не двигаюсь. Просто лежу и смотрю вверх. Дождь за окном закончился, город потихоньку просыпается. Но в моей комнате — все то же серое утро, что и вчера. Я даже не смотрю на телефон — не хочется.

Лениво тянусь к пачке на тумбочке, не вставая с кровати. Первая затяжка — резкая, горькая, как и мои мысли. Дым клубится надо мной. медленно растворяясь в воздухе. Я закидываю голову на подушку, выпуская дым в потолок, и закрываю глаза. Нет, сегодня я точно никуда не тороплюсь.

Какой смысл?

Дверь в комнату открывается и заходит Гора. Он стоит в дверном проеме, с удивлением глядя на меня, скрючившегося в постели. Он хмыкает и заходит, опускаясь на край матраса.

— Уже проснулся?

Я приподнимаюсь на локте, сжимая сигарету между пальцев. Взгляд настороженный, но усталый — даже для злости не хватает сил.

— Чё тебе? — Голос хриплый от дыма и не выспавшийся. — Или просто похавать приперся?

Гора усмехается, доставая из кармана пачку пельменей в пакете — те самые, полузамороженные, из дешевого магазина у метро.

— Ну, ты ж как малой голодный. — Кидает пакет на одеяло. — И вали с кровати, а то заплесневеешь.

Я смотрю на пельмени, потом на Гору. Молча затягиваюсь. Но уголок рта дёргается — почти что улыбка.

Гора уже топает на кухню греметь кастрюлями. А я наконец-то поднимаюсь.

Кухня наполняется запахом горячего теста, пара поднимается от кипящей кастрюли. Гора стоит у плиты, помешивая, и только поворачивается, когда слышит, как я захожу в комнату в одних спортивках, с влажными волосами и тем же сонным взглядом.

— О, все-таки живой? — ухмыляется он.

— Ты в натуре женат на этой еде, — хмыкаю я и сажусь за стол. — Двадцать четыре на семь с ней.

Гора выключает плиту и перекладывает пельмени на тарелки. Плечо дергает, словно он прячет улыбку.

— Эй, не путай любовь к еде с любовью к женщинам, урод. Сиди давай, пока не остыло.

— Когда у тебя будет баба, я уверен, она будет тебя ревновать к хавчику, — ухмыляюсь.

Гора поднимает руку и показывает мне средний палец.

— Да заткнись, балбес. Ты ж сам вчера ныл в подушку из-за Успенской, а теперь умничаешь.

Я морщусь, но не спорю — просто грубо толкаю его ногой под столом и набиваю рот пельменями.