Ты мне нравишься, Смешинка?

16 часть.

— Ага, ты просто пыль в глаза попала, да?

— Мне все равно на Успенскую.

Гора откидывается на стуле. Смотрит на меня пристально, чуть насмешливо.

— Ах ну да, конечно. То есть, это пыль в глаза заставила тебя напиться вчера ночью до такой точки и плакать, как девчонка?

— Гора, блять, завались!

Ложка звонко падает в тарелку. Гора замолкает, но не потому что испугался — просто видит, как я резко откидываюсь на спинку стула, закрывая глаза. В комнате повисает тишина, только кастрюля на плите тихо булькает.

— Ешь.

Он отодвигает свою тарелку, достаёт сигарету, но не закуривает — просто крутит в пальцах. Потом встаёт, шлёпает меня по плечу и уходит на балкон, хлопнув дверью.

Я сижу один. Передо мной остывающие пельмени. Бля, на душе становится паршиво. Я встаю и иду на балкон.

Гора стоит у перил, курит, выдыхает в темноту. Даже не поворачивается, когда я захожу.

— Чувак, вот почему у тебя нет девчонки? — спрашиваю, косясь на него.

— Я слишком сложный для женщин.

— Ты? — усмехаюсь. — Ты самый балабол из нас всех.

— Внешний вид — это полдела, — он усмехается, и в его взгляде что-то странное. — Да и если бы у меня была баба, она бы только мешала.

— То есть, лучше быть одному?

— Я предпочитаю называть это свободой, а не одиночеством.

— Бабы такие сложные, — фыркаю.

— Да хрен ты понял, что такое сложные бабы. Ты вообще ни разу по-настоящему не любил.

— С фига ли? — удивляюсь и поворачиваюсь к нему.

Гора вдруг резко поворачивается, его лицо становится серьёзным.

— Да потому что если бы любил по-настоящему — не сбежал бы от Успенской при первом же страхе.

Я замолкаю. Мои пальцы сжимают перила.

— Любовь — это не про «тяжело». Это про «несмотря на».

И я вдруг понимаю: может, Гор прав. Но признавать это сейчас — все равно что разбить последнюю бутылку о собственную голову.

Мы стоим молча. Сигареты догорают. Гора первым разворачивается и уходит, оставляя меня одного — с мыслями, которые теперь не заглушить ни смехом, ни алкоголем.

Я вдруг понимаю, что, возможно, понятия не имел, кто же такой Гора на самом деле. А может, просто не хотел его замечать.

Гора из нас пятерых душа компании, а оказывается и у него есть секреты.

Затягиваюсь, дым выдыхает медленно, будто вместе выпускает и память.

Макса я встретил первым в детдоме Он тогда стоял во дворе, курил, смотрел на меня, как волк на зайца. Я ему сразу показал средний палец. Он рассмеялся. С этого всё и началось.

А Рената я встретил внутри, он просто сидел в углу, рисовал что-то в тетрадке. Даже не посмотрел, когда я вошёл.

Макс был самым старшим тогда в детдоме и все его сторонились.

Серый — полный контраст с Максом. Спокойный, почти равнодушный ко всему, что происходит вокруг и тем более к новым постояльцам детдома. Он просто сидел в дальнем углу и рисовал, как и Ренат.

Но в какой-то момент Серый поднял голову и посмотрел прямо на меня. В отличие от Рената, Серый не прятал взгляд, просто спокойно меня оценивал. Это мне в нем и понравилось.

Я щурюсь, вспоминая. Столовая детдома — шумная, пропахшая дешёвой кашей. Я только протянул руку за последним куском хлеба, но кто-то уже выхватил его первым.

Гора стоял, жуя этот хлеб с таким видом, будто сделал мне одолжение. Мы уставились друг на друга и вдруг Гора отломил половину, сунул мне обратно.

— На, бери, а то сдохнешь.

Я тогда хотел швырнуть этот хлеб ему в лицо. Но съел. А через неделю Гора подставил плечо, когда какой-то парень полез на меня с кулаками. И с тех пор, мы и подружились.

Иногда дружба начинается не с красивых слов, а с куска чёрствого хлеба и вовремя подставленного плеча.

Макс, Серый, Гора, Ренат — это не просто "пацаны". Это всё, что у меня было. И всё, что останется.

А Успенская… Бля, я такой идиот. Обидел ее. Она меня ненавидит, но меня тянет к ней. Я снова хочу увидеть ее. Снова хочу обнять. Прикоснуться к ней.

Какого фига я тут стою и ною, как баба? Я — уличный пацан. А мы не плачем, мы берем то, что наше.

Настоящие пацаны не бояться извиняться. Они бояться только одного — потерять то, что по-настоящему важно.

***

Стою у дверей, вцепившись в телефон так, будто это последнее, что меня держит в реальности. Твою мать, ну когда ж ты придешь?

Вахтерша, а точнее баба Таня услышала меня и хитро улыбнулась:

— Кого ждешь, Санечка?

Я отвлекаюсь от своих мучительных мыслей. Женщина с интересом смотрит на меня. Я чувствую себя пойманным на месте преступления.

— Да так, подругу.

— У тебя их много, — хихикает баба Таня.

Хрипло смеюсь, пытаясь казаться естественным.

— Ну, знаете, я популярный пацан.

— Нынче в наше время много девчат бескультурных, — махает рукой она, — твоя хоть не такая?

— Нет, она нормальная. Умная, красивая и не бескультурная. Всё у неё по-человечески.

Саня, да ты ж полный идиот. Стоишь тут и защищаешь её перед вахтершей, как будто это конкурс на «лучшего парня».

Успенская приближается. И что теперь? Сказать «прости»? Или просто взять за руку?

— Доброе утро, теть Тань! — улыбается Смешинка и косится на меня.

Она проходит мимо, даже рот не скрепя. Смотрю в её спину, чувствуя, как все слова куда-то утекают из головы. Баба Таня хмыкает, хлопая меня по плечу, будто знает что-то, чего не знаю я.

В натуре? Вот так вот? Мы даже не побазарили.

Я шагаю за ней и ухмыляюсь:

— Доброе утро, Успенская!

Она чуть замедляет шаг, будто неохотно оборачивается. Кладёт руки на бёдра, смотрит взглядом, похожим на лёд, хмыкнув:

— Утро добрым не бывает.

Я стою перед ней — близко. Так близко, что могу рассмотреть каждую россыпь веснушек на её лице. И вот уже думаю, какая она всё-таки красивая. Даже когда злится. Даже когда смотрит презрительно свысока. Но она словно понимает всё, что проносится у меня по лицу. Хмыкает снова и отводит глаза. Пробормотав чуть тише.