Ты мне нравишься, Смешинка?

18 часть.

Успенская.

Черт побери, Пономарев опаздывает уже целых двадцать минут. И ведь сам пригласил меня на свидание! Я уже устала здесь сидеть, ждать, когда он уже появится, а этот идиот все никак не может прийти! Где же он вообще? Он пригласил меня на свидание, и теперь так задерживается, это что - специально? Я начинаю чувствовать себя идиоткой, сидит тут и просто ожидает его прихода.

Что ж, я начинаю злиться. Как он вообще может так поступать и заставлять меня ждать? Раз он пригласил меня на свидание, то должен был прийти в точное время. От этого уже и романтического настроения никакого не осталось!

Я вижу его издалека — и сердце тут же начинает биться быстрее, но я резко сжимаю губы.

Опять этот наглый взгляд и цветы? Серьёзно? Думает, ими всё можно замазать?!

Он приближается, улыбаясь, будто не чувствует напряжения. Протягивает мне скромный букет — белые ромашки с лавандой.

— Сорян, Смешинка. Я опоздал, потому что искал то, что скажет за меня лучше слов.

Я молча кошусь на него. Смотрю на цветы. На него. Хочу отвернуться, но пальцы уже сами тянутся к стеблям.

— Рановато ты, — говорю сквозь зубы.

— Злишься? — склоняет голову набок парень, который влюбил в меня себя, разбил мое сердце и снова пытается влюбиться меня в себе.

— Нет конечно, я всегда в восторге, когда кто-то заставляет меня ждать целых двадцать минут. Серьезно, это просто лучшее начало свидания в моей жизни! — с сарказмом восклицаю я.

Пономарев щелкает меня по носу:

— Давай, не ворчи. А то выглядишь, как старая бабка.

Я разворачиваюсь, захожу к себе и ставлю в вазу его цветы, а после выхожу.

— Куда мы пойдем?

Пономарев прячет руки в карманы, шагая рядом:

— Это сюрприз, Смешинка. Просто доверься.

— Идем на уличную драку? — злость не улетучивается. Я не могу замолчать.

— Зная тебя, ты бы согласилась только на что-то опасное...

Он делает паузу, как будто подбирает правильное слово.

— ...Экстремальное

Я хмыкаю в ответ, скрещивая руки на груди, словно защищаясь.

— Идем прыгать с крыши?

— Тебе бы всё прыжки с крыши. Я знаю, чем тебя удивить.

— И чем же?

— Идем на старую заброшку, — улыбается во все тридцать два этот уличный парень.

Он издевается?

— Конечно, заброшенное здание — отличное место для романтического свидания! Что может быть лучше старой рухляди, развалюха и ржавых перил?

Мы входим внутрь, тихие и почти темные туннели словно приглашают приключения.

— Я и не замечал, что ты так много ворчишь, — косится на меня Пономарев.

Я закатываю глаза. Мы подходим к какой-то голой, бетонной стене и Пономарев протягивает мне банку с краской.

А после указывает взглядом в сторону, рядом можно было разглядеть контур его граффити на стене.

— Мы будем рисовать? — удивляюсь я.

— Ты думаешь, я притащил тебя в заброшенное место только чтобы нарисовать что-то сам?

Он подмигивает, чуть наклонив голову.

— Я хочу, чтоб мы нарисовали это вместе.

— Ты сейчас пытаешься извиниться за то, что ты козел? — ухмыляюсь я.

Пономарев хмыкает, скрестив руки на груди:

— Да я не извиняюсь. Я просто создаю воспоминание, чтобы ты не забыла, кто первый научил тебя бросать банку по стене.

Пауза. Уголки его губ приподнимаются.

— А козёл? Ну, может быть. Но ты ведь ко мне возвращаешься — значит, нравлюсь таким.

Я выдергиваю из его рук банку и рисую надпись: «Пономарев — козел».

Он качает головой, подходит ближе и наклоняется — прямо над моим плечом, чтоб посмотреть на результат моей работы.

— Всё что ты можешь?

На лице — усмешка, почти ухмылка.

— Ты же можешь лучше, Успенская.

Пока Пономарев что-то рисует на стене, я говорю:

— Я удивлена, что такой уличный парень как ты занимается этим.

— Рисованием? — он делает паузу, возвращается к своей работе. Затем снова поднимает голову и посмотрит прямо на меня. — Это часть меня, Смешинка.

— Это же глупо, — я киваю на рисунки.

— Глупо..?

Он чуть наклоняется, чтоб закончить штрих, и с легкостью возвращается в исходную осанку.

— Ты думаешь, рисовать — глупость?

— Ты же уличный пацан, — делаю слог на последнем слове.

— Да какая разница? Я могу быть уличным пацаном и художником. Это не исключает друг друга.

Я смотрю на него, скрестив руки.

— Ты серьёзно? Уличный пацан и вдруг — художник?

Фыркаю, но голос дрогнул.

— Просто не ожидала, что ты будешь рисовать вместо того, чтобы бить морды кому-то.

— Я и морды бить умею, Успенская, — Пономарев с ухмылкой смотрит на меня.

Я с удивлением рассматриваю парня. Пономарев рисует на стенах. Не ожидала такого от него. Всегда считала, что уличные пацаны только дерутся, а он ещё и рисует. Честно, даже красиво выглядит его рисунок, но я не хочу этого признавать вслух, иначе он слишком много возгордится собой.

— А что ты рисуешь? — кашляю и пытаюсь наладить диалог. — Бабу-Ягу?

— Нет.

Он кладёт последний штрих на рисунок и поднимает голову, чтоб посмотреть на меня.

— Сама догадайся.

— Не знаю, — я пожимаю плечами и пытаюсь прочитать надпись.

Пономарев закрашивает свое граффити черным. Медленно. Намеренно. Теперь я отчетливо вижу надпись: «Жизнь — как улица: если боишься грязи под ногами, так и будешь стоять на месте».

— А ты философ, — хмыкаю.

— Не философ. Просто выжил.

Он делает шаг к стене, проводит пальцем по своей надписи, будто проверяя, не сон ли это.

— Вся моя жизнь была улицей, а философия? Та самая царапина на сердце, что учит думать вместо того, чтобы бить.

Мое сердце сжимается от этих слов.

— Хоть ты и козел, но мне стало жаль тебя, — вздыхаю я.

— Не смей меня жалеть. Не надо.

— Не любишь, когда жалеют?

— Не люблю, когда думают, что я какой-то там несчастный брошенный мальчик.

Пауза. Он смотрит прямо на меня.