Ты мне нравишься, Смешинка?

19 часть.

Мои глаза резко расширяются от его слов, я смотрю на него с удивлением, даже руки опускаются по обеим сторонам тела. Это слишком внезапно.

— Что?

В голосе смесь изумления и надежды. Я стою совсем близко перед ним, не отводя от него взгляда, почти забывая как дышать.

— Ты не можешь просто произнести эти слова. Особенно после того, как оттолкнул меня дважды.

Он делает шаг ближе. Теперь расстояние между нами самое маленькое, что было за этот вечер. Он смотрит прямо в глаза, будто хочет, чтоб я всё видела в его взгляде.

— Может я понял, что совершил ошибку.

Голос не такой дерзкий, как раньше. Пономарев почти шепчет, почти касается моих губ, чуть наклоняясь чуть ближе.

— Ты больше не будешь оттолкнута.

Я почти не дышу, всё ещё с удивлением смотря на него, но вдруг, моя рука поднимается, едва касаясь его груди, будто удерживая его на расстоянии, но почти сразу я кладу ладонь на его грудь, чувствуя его сердцебиение.

— Ты… серьёзен?..

Голос чуть дрожит.

Пономарев медленно наклоняется, почти касаясь моего лба губами.

— Ты всё ещё дышишь. Значит, я живой. И серьёзный.

— Я тебе не верю, Пономарев. Мы переспим и ты снова оттолкнешь меня, — сухо усмехаюсь я.

— Ты думаешь я просто хочу с тобой переспать?

Пономарев вдруг наклоняется чуть ближе, почти касаясь моего уха.

— Дура, это последнее что я хочу делать с тобой.

Он вдруг берёт меня за руку и прижимает к своей груди — прямо над сердцем.

— Слышишь? Оно бьётся. Только для тебя.

Голос низкий, почти хриплый:

— И не собирается останавливаться снова.

— Докажи, — упрямо говорю я.

Пономарев почти не мигая смотрит прямо в мои глаза, а затем его взгляд вдруг скользит к моим губам.

— Что мне нужно доказать, Смешинка?

Он тянет меня за руку ближе к себе, а я сразу же делаю последний робкий шаг навстречу, оказываясь слишком близко. Теперь буквально в миллиметре от губ.

— Что ты не бросишь меня снова!

— Я не могу доказать это словами.

Он делает паузу, почти больную, но глаза его горят.

— Тогда докажи делом, Пономарев.

Он резко притягивает меня к себе — не грубо, а как будто удерживая от падения.

— Я не оттолкну тебя.

Он шепчет это прямо в мои губы — почти касаясь их.

— И если ты попробуешь сбежать первой, я догоню.

Его дыхание смешивается с моим. Он ждёт. Не целует. Ещё нет.

Только держит, будто я хрустальная и он только что понял, насколько я хрупкая для него.

А вокруг нас — заброшенный мир, но здесь, между нами, бьётся что-то настоящее.

Я сглатываю слюну и говорю почти жалобно:

— Сань, я буду полностью разбита, если ты снова оттолкнешь меня.

— Тогда останься.

Пономарев приклоняется ближе, наши губы теперь почти касаются, но всё ещё не касаются. Он почти шепчет.

— Останься со мной, Смешинка.

И скользит пальцами по моим волосам, затем нежно касается щеки. Голос хриплый, почти мольба.

— Я больше не оттолкну тебя, не потому что боюсь потерять, а потому что не хочу. Поверь мне хотя бы раз, Успенская.

Я прикрываю глаза от этого взгляда. Его пальцы так нежно касаются моей кожи, будто она хрусталь, а он боится слишком сильно сжать её в руках. Я чувствую его дыхание на своих губах, едва сдерживая слезы.

— Я… я хочу верить тебе.

Голос чуть дрожит.

— Но это… трудно.

Он хмыкает, чуть качая головой. Он понимает — я права.

— Я знаю.

Пономарев отстраняется всего на миг, чтоб посмотреть на меня — снова серьёзно, серьёзно. Таким его я еще не видела.

— Я знаю, что тебе не нужно пустых обещаний.

Он тихо вздыхает, всё ещё удерживая мою руку у своей груди — как будто хочет, чтоб я почувствовала его сердцебиение.

Я прикрываю глаза на миг, чуть прикусив губу. Рука всё ещё у его сердца, я всё ещё чувствую его дыхание на своих губах. Он так близко. Слишком близко.

— Тогда докажи.

Я открываю глаза — в голосе чуть больше твёрдости.

— Придумаешь, как?

Он хмыкает, почти ухмыляясь. Глаза сверкнули.

— Ты меня за баранью голову держишь?

Он вдруг хватает меня за талию и резко притягивает к себе — не грубо, но с решимостью. Его губы почти касаются моего уха.

— Я доказал бы тебе каждое утро, каждый вечер и каждую чёртову ночь.

Пауза. Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза. Голос становится ниже, почти шёпотом:

— Довериться мне — это первый шаг.

Я сглатываю, стараясь успокоить себя. Его руки сжимают мою талию крепко, и я не могу не чувствовать жара его тела прямо через одежду. Я едва могу найти в себе слова, чтобы ответить. Дрожащий голос:

— Тогда доказывай это каждый день, чтобы у меня не осталось сомнений.

Он хмыкает, и я могу почувствовать как его грудь вибрирует от этого резкого звука.

Его голос стал почти хриплым — он тоже почти не может дышать, когда его руки перемещаются выше к моей спине, удерживая близко к себе.

Я чуть прикрываю глаза и глубоко вдыхаю его запах — кожа, табак и что-то ещё, чего я не могу определить.

— И ещё кое-что…

Пономарев отстраняется на миг, чтобы посмотреть мне в глаза — глаза его темнеют, а голос становится хриплым.

— Не смей называть меня больше

козлом, Успенская.

Пауза. Он медленно наклоняется к моим губам. Почти касается их.

— А то поцелую насильно.

— Козел, — вырывается из моего рта.

Усмешка тянется на его губах, когда он слышит это. Он резко прижимает меня чуть плотнее к своей груди и я не могу отодвинуться.

— Глупая…

И его губы наконец встречаются с моими, жадно, горячо, жарко.

Пономарев срывает поцелуй — губы, жадные и настойчивые, будто он годами ждал этого момента. Его пальцы впиваются в мою талию, а рот движется с решимостью — не даёт мне отстраниться. Это не просто поцелуй, это клятва.

Я его. А на улице уже стемнело, но здесь внутри мы горели ярче любого пламени.