Ты мне нравишься, Смешинка?

20 часть.

Наступило утро. Я медленно тяну руку в сторону и чувствую только холодные простыни. Я открываю глаза, а улыбка стирается с губ, будто сон пронесся мгновенно. Сажусь в кровати, осматривая комнату — Пономарева нигде не видно.

Неужели, опять? Я вылезаю из кровати, натягивая на себя его кофту, чтобы прикрыть оголённую кожу, и иду искать его по всей комнате. Я не слышу ни звука — только тихий стук часов, отмеряющих секунды ожидания. Потом открываю дверь из комнаты, ступая мягкими шагами по коридору и вижу Пономарева, готовящим чай. Он стоит у плиты, чуть наклонив голову, в руках чашка с горячим чаем. Поворачивает голову, чтобы посмотреть и его взгляд моментально меняется, когда видит меня в его кофте.

— Ты проснулась?

— Я думала, ты сбежал, — вырывается из меня.

Пономарёв качает головой, чуть хмыкнув, и ставит чашку на стол. Он пристально смотрит на меня, руки в карманах спортивных штанов.

— Я же обещал, что останусь, нет?

Делает шаг ко мне, затем другой — медленно, словно боится спугнуть. Подходит ближе, берёт за подбородок и целует лоб.

— Я не тот пацан, который сбегает с утра, если знает, что нужно остаться.

Он чуть отстраняется, чтобы посмотреть в глаза, и в его взгляде смешались усталость и тепло. Он проводит пальцем по щеке, едва касаясь кожи.

— …не знаю, зачем, Успенская, но ты появилась в моей жизни так же резко, как чёртова комета и так же ярко, как звезда. И если бы я сейчас просто взял и сбежал, то это было бы не просто глупо. Это было бы чертовски тупо.

— А я говорила, что ты глупый, — улыбка появляется на моих губах.

Пономарев берёт чашку, делаёт глоток чая, а взгляд всё ещё прикован ко мне. Стоп, он же для меня делал чай, а сам еще пьет.

— Эй, это мой чай! — восклицаю я и отнимаю у него чашку.

— Че такая жадная? – фыркает. — Как будто бесплатно картошку дают.

— Ты ещё не знаешь, как я жадна к некоторым вещам. К некоторым очень конкретным вещам.

Пономарев притягивает меня за талию к себе и ухмыляется:

— Жадная моя, я говорил, что тебе чертовски идут мои вещи?

— И что?

Он проводит пальцами по краю кофты, чуть задирая ткань. Его улыбка становится медленной, хищной, но в глазах — тёплый огонь.

— Я не шучу. Ты в моей кофте выглядишь так, будто ты моя. Настоящая. Не на одну ночь.

Я немного замираю, когда он притягивает меня ближе, но не сопротивляюсь — просто кладу руки ему на плечи для опоры. Я смотрю прямо в его глаза — чёткие черты лица в таком расслабленном состоянии, что я не могу отвести взгляд и ответить. Он наклоняет голову ближе к моему лицу, а моя грудь уже почти касается его груди, но он не касается губ, ещё не целует, стоит так близко и всё ещё улыбается хищно.

Хочет, чтобы я попросила его о поцелуе. Но фиг тебе, Пономарев. Я дергаю парня на себя и целую его.

В этот раз поцелуй получается жадным, горячим, но в тоже время нежным. Я чуть выгибаюсь в руках, чтобы утопиться в его поцелуе. Он прикусывает мои губы, целует жадно — почти не отрываясь. Я не чувствую ничего, кроме его рук, его губ, его дыхания и моего собственного бешеного сердцебиения, которое, кажется, вот-вот выскочит из груди.

— Пономарев…нам надо на пары, — вздыхаю, отворачиваясь от его поцелуев.

Он шепчет между поцелуями:

— К черту пары.

Его губы снова возвращаются ко мне, целуя снова, почти отнимая воздух.

Я дышу чуть сбито, стараясь вымолвить слова в перерывах между поцелуями:

— Мы… прогуляем… пары.

Я чувствую его губы на шее и не могу не выгнуться. Он чуть прикусывает кожу, проводя кончиком языка по чувствительной точке.

— Смешинка, ты щас угораешь или реально думаешь о парах в такой момент? — Я не успеваю вымолвить ни слова, просто крикнув, когда он неожиданно подхватывает меня на плечо и несёт прямо в комнату. Я выгляжу слишком шокированной, чтобы сопротивляться. Всё мое внимание приковано к нему и в его руках — слишком удобно.

Он бросает меня на кровать, не грубо, но с решимостью и сразу же нависает, прижимая запястья к матрацу. Глаза его горят.

— Пары подождут.

Его губы возвращаются к моей шее — жадные, нетерпеливые, поцелуи оставляют мурашки по коже. Из меня вырываются стоны, чуть выгибаюсь под его прикосновениями.

Он отрывается только чтоб прошептать прямо в ухо:

— Ты моя и пока я не докажу это полностью — никуда не отпущу.

И снова покрывает каждый сантиметр кожи своими губами.

***

Мы лежим под одеялом, оба голые. Моя голова покоится на его груди, его пальцы легкими движениями гладят мою спину, ведя от плеч до поясницы.

Пономарев проводит пальцами по моей спине, скользя по коже, вверх-вниз, медленно. Его взгляд прикован ко мне, но не жадный — скорее нежный.

— Ты как? — Голос чуть хрипловатый, будто он проглотил слишком много звуков, криков.

— Замечательно, — улыбаюсь, как дурочка. — А ты?

Он чуть ухмыляется, поглаживая меня по спине.

— Как дурак, который впервые всё сделал правильно.

— Ты признал, что ты дурак, — хихикаю я.

Его взгляд темнеет, но губы растягиваются в ухмылке. Он перекатывается на спину, увлекая меня за собой — так что я оказываюсь поверх него, полностью сверху.

— Не забывай, кто тут главный дурак, Успенская.

— Пономарев! — возмущенно восклицаю я. — Мы только закончили!

Он смотрит на меня сверху вниз, глаза горят, губы кривятся в этой чёртовой, самоуверенной усмешке.

— Я только разогревался, Смешинка.

— Дурак! — фыркаю я.

— Ага, только твой, Успенская, — Он чуть приподнимается на локтях, чтоб быть ближе. Его руки сильнее сжимают мои бедра, чтоб я не ускользнула. Он выглядит слишком дерзким, слишком самонадеянным, будто хочет взять весь контроль сейчас и, черт подери, как он выглядит привлекательно в эту чертову секунду.

Я толкаю его по плечу, от чего он оказывается на спине и тут же обратно кладу голову ему на грудь, но уже смотрю на его профиль:

— Пономарев.