Ты мне нравишься, Смешинка?

24 часть.

Пономарев усмехается, следя взглядом за пальцами, которые переключают каналы. Мы лежим так уже почти час. Я устала, но все равно продолжаю искать что-то интересное на телевизоре, а Пономарев просто лежит у меня на коленках, положив голову на бедро и устроив руки на моей талии.

Я бросаю пульт на пол с раздражением и перевожу взгляд вниз, на него.

— Сколько можно смотреть один и тот же сериал про маньяков? — ворчу я.

Он смеётся — глубоко, хрипло. Беззаботно.

— А ты что хотела? Романтические комедии? Слёзы и поцелуи под дождём?

Проводит пальцем по моему бедру, не спеша.

— Успенская, у нас же только что всё было куда интереснее, чем любой сериал.

Я хмурюсь, но чувствую, как щеки теплеют. Он замечает — сразу хмыкает, довольный.

— А какие фильмы любишь смотреть ты? — вдруг спрашивает Пономарев.

— А я люблю смотреть фильмы про любовь. Такие, где герой бросается ради героини в огонь и в воду. Где он приходит под дождём, вымокший до костей, только чтобы увидеть её. Где целует её на крыше небоскрёба. Но не романтические комедии — слишком глупые. Мне хочется чувствовать это напряжение, страсть, как между жизнью и смертью.

Слегка усмехаюсь.

— Как ты сейчас на меня смотришь — вот это ближе всего к такому фильму.

Пономарев смотрит на меня, не отводя глаз. Взгляд тяжёлый — как будто впитывает каждое слово. Потом он медленно приподнимается, не вставая с коленей, и оказывается лицом к моему лицу. Я чувствую его дыхание.

— Значит, ты хочешь героя, который бросится за тобой сквозь огонь?

Он чуть усмехается — губы кривятся одним уголком.

— То есть, я уже прошёл испытание?

— Что-то я не припомню, чтобы ты бросился в огонь, — хихикаю я.

— Ну мы же не в фильме! — возмущается Пономарев.

Я внимательно смотрю на него и из меня вырываются слова:

— Сань, а ты мне всегда нравился. С самого первого взгляда в универе.

Он замирает. Совершенно. Его взгляд, уже и без того тяжёлый, становится острым — будто впивается в меня.

Тишина. Долгая.

— Но ты не обращал на меня внимание, — более тише говорю я. — Ты был тогда с разными девушками.

Он качает головой легонько, взгляд чуть темнеет чуть больше.

— Ты была просто ещё одной симпатичной девчонкой с нашего потока. Я вообще мало кого знал из нашего потока, постоянно пропуская пары.

— Ты считаешь меня симпатичной? — я замираю.

Пономарев смотрит на меня, не отводя взгляда. Его пальцы медленно поднимают мой подбородок.

— Успенская, ты была не просто симпатичной. Ты была той, кого я замечал каждый раз, когда входил в аудиторию. Но ты всегда сидела в последнем ряду. С книгой. И ждала Леру с Полиной.

Я замираю. Тишина в комнате чуть звенит, словно время замирает вместе со мной. Я смотрю в его глаза чуть исподлобья, и сердце чуть ускоряет темп. Он впервые говорит такое — открыто, искренне. Я знаю — это не игра, это серьёзно.

Надо переключить внимание на что-то другое, иначе расплачусь из-за его слов. Касаюсь пальцами его татуировки на шее и бормочу:

— Это что?

— Тату? Я делал её, когда поступил в университет.

Он чуть откидывает голову назад, давая доступ к шее. Его кожа чуть темнее моей, а татуировка переливается под прикосновением легонько.

— У тебя их много, — вздыхаю я.

Он качает головой. Лёгкая усмешка.

— Не так уж и много. Всего пять тату.

Мои пальцы чуть спускаются по его ключице, к груди, где проступает тату над сердцем.

Он чуть приподнимает майку, оголяя живот — на правой половине грудной клетки тату сердца с надписью.

Я смотрю в лицо, чуть прикусив губу. Внутри все сжимается. Я знаю... знаю, что не смогу остановиться. Я хочу видеть всё.

Пономарев хмыкает, видя мой взгляд. Тянет майку чуть выше, поднимая руки вместе с ней до груди. Теперь грудь — полностью обнажённая передо мной. Я прикусываю губу чуть сильнее, но взгляд не могу отвернуть.

— Что это за надпись? — спрашиваю я.

Он медленно смотрит на меня, выражение лица меняется — становится серьезнее, почти холодным.

— У каждого своя рана, Успенская. Моя… я вырос в детдоме. Эти пятеро — мне как семья. Пятеро таких же брошенных детей, которые не сломались и выжили вместе.

Он делает паузу.

— Назвали себя «Уличными пацанами». Не потому что крутые, а потому что только мы друг у друга есть.

Голос тише.

— Вот поэтому и тату: «STREET BOYS». Потому что они — часть моей семьи. Внутри моего сердца .

Теперь он молчит, глядя мне прямо в глаза — будто ждет реакции или прощения за то, что рассказал слишком много.

Я не говорю ни слова. Только смотрю на него — впервые вижу Пономарева таким: без маски, без наглой ухмылки, без игры.

Медленно кладу ладонь на его грудь — прямо на татуировку, по центру сердца.

— Это так мило!

Его взгляд чуть теплеет. Он накрывает мои пальцы своей ладонью, сжимая их чуть крепче.

— Не просто «мило», Успенская. Семья. Моя семья. Ты теперь часть этого.

Я жду продолжения. Мне правда интересны его татуировки.

— Вот тут чисто уличная фигня.

Проводит пальцем по надписи на предплечье: "No Fear", обведённой колючей проволокой.

— Это ещё с юности. Когда первый раз попал в отделение за драку.

Потом Пономарев медленно отводит край штанов, и под кожей проступает свежая татуировка — чёрными буквами на бедре:

«Успенская». Я не знаю что сказать. Почему я этого не заметила!?

Он смотрит на меня не мигая. Голос — тихий, хриплый.

— Сделал через три дня после нашей второй ночи.

Пауза.

— Я знал, что ты не просто так оказалась в моей постели. Ты уже была внутри. И теперь — навсегда снаружи тоже.

Его пальцы ложатся прямо на имя, будто защищают его.

— Это не просто имя. Это мой новый закон.

— Пономарев, ты с ума сошел!? — восклицаю я.

Он резко смеётся — хрипло, почти вызывающе.

— А ты как думала, Успенская?

— Дурак, — ласково бормочу я и касаюсь пальцами своего имени.