Ты мне нравишься, Смешинка?

Эпилог.

Шло время, и всё менялось на глазах. Мы закончили университет, получили дипломы и готовились к взрослой жизни. Каждый из нас строил свою судьбу с новой силой. Мака, Серый и Пономарев стали серьёзнее, хотя их хулиганская натура всё ещё давала о себе знать в редкие моменты.

Но даже они выросли.

Все уже выросли, но только не Гора. Он по-прежнему шутил, смеялся над всеми и вёл себя так, как будто ему вечно восемнадцать.

И только он остался тем же мальчишкой. Не изменился вообще.

Я смотрю на него — он снова прикалывается вместе с Ренатом, и хохочет звонко. Да, Гора точно один из самых искренних людей, кого я знаю. Он вообще почти не умеет врать.

Но это так мило. Из всех ребят он остался каким и был всегда: забавный, саркастичный, вечный мальчишка. Он никогда не менялся сильно — и мне нравилась в нём именно эта искренность. Никогда не знаешь, что он скажет, что сделает, но с ним точно никогда не будет скучно.

Лера и Ренат были такими счастливыми после свадьбы. Они жили вместе, и говорили о том, что хотят детей — целых троих. Они хотели большой семьи. Ренат действительно хотел большую семью, он вырос в детдоме, а значит, знал, что значит расти без родителей. Он хотел дать своим детям всё то, чего лишился сам.

Я знала, что Макс хотел сделать предложение Полине, я слышала разговор парней. Он говорил, что хочет жениться на ней и скоро, значит, будет ещё одна свадьба среди наших.

И я улыбалась, представляя Полину в белом платье — её тихую радость, как она обнимает Макса и шепчет: "Да".

Любовь снова стучится. И на этот раз — навсегда.

У нас с Пономаревым все было хорошо. Всё было просто: мы сидели с Пономаревым на небольшой кухне, ели пиццу, и всё казалось таким по-домашнему, комфортным.

Он рассказывал о работе, что-то спрашивал, смеялся — всё как обычно.

Я смотрела на него и думала: как же он изменился. Раньше — хулиган, бабник, а теперь вот он — сидит рядом, жуёт пиццу, в глазах спокойствие и тепло.

Иногда самое большое счастье — это просто быть вместе. Без пафоса. Без обещаний. Просто ты и я и кусок пиццы посреди ночи.

Я проглотила кусок пиццы и мне стало плохо. Какой-то привкус появился во рту. Я вскочила со своего места и побежала в туалет. Пономарев сразу понял, что что-то не так — бросился следом, помог мне сесть на пол перед унитазом и поддержал голову, пока меня рвало.

Я чувствовала его руки — сильные, но нежные. Он так аккуратно держал меня — так, как будто боится сломать. И после того как меня отпустило, он помог мне умыться и даже посидел на кафельном полу рядом, пока я успокаивалась в его руках.

Он держал меня за талию, а голову я положила ему на колени. Он гладил мою макушку и нежно перебирал волосы. В тишине слышалось только тяжёлое дыхание. Я закрыла глаза и уткнулась в его бедро щекой. Всё ещё немного тяжело, но тепло его рук успокаивало, и мне становилось легче.

— Все в порядке? — с беспокойством спросил Пономарев.

Я чуть повернула голову, чтобы видеть его лицо.

— Всё нормально. Просто переела пиццы, наверное… — пробормотала я.

На утро опять стало нехорошо, и пономарев отвез меня в клинику. Врач осмотрел, сделал пару тестов и произнёс те слова, после которого мир будто перевернулся: "Вы ждёте ребёнка". Я смотрела на Пономарева: он выглядел напуганным, но счастливым.

Я сидела на кушетке, дрожащими руками сжимаю край простыни. Всё вокруг как в тумане — голос врача доносится будто издалека.

— Поздравляю. Вы беременны. Приблизительно шесть недель.

Мир останавливается.

Шесть недель… Значит, ещё до поцелуев, до первого "я тебя люблю", до всех этих ночей у него дома, оно уже было здесь.

И тут я чувствую его руку — крепкую, но осторожную — ложится на мою. Он опускается на колени рядом со мной, даже не замечая грязный пол клиники.

— Смотри на меня.

Я медленно поворачиваюсь. Его глаза блестят? Нет, он не плачет. Но близко к этому.

— Ты слышала? Мы будем родителями.

А в его голосе — уже нет страха, только нежность и что-то огромное: как обещание жизни.

— Ты же рад? — с испугом смотрю на него. Я знаю Пономарева и знаю, что вряд-ли он хочет стать молодым отцом. Хотя может все изменилось.

В ответ он только крепче сжимает мою руку в своих и подползает ближе, чтобы я могла видеть его глаза. В его взгляде всё — радость, нежность, забота.

— Ты шутишь? Это лучшая весть, которую я услышал в своей жизни.

Он качает голову, чуть улыбается, словно до сих пор не верит.

— Мы правда станем родителями.

— И ты не против стать молодым отцом? — я улыбаюсь.

Пономарев смотрит на меня серьёзно, потом кладёт ладонь мне на живот — осторожно, как будто внутри уже можно разбить что-то хрупкое. Голос тихий, но твёрдый:

— Против? Я вырос без родаков, Смешинка. Я знаю, каково это.

Пауза. Его глаза блестят.

— Я научусь всему ради вас двоих. Даже если упаду тысячу раз — встану снова, только бы слышать ваш смех.

Слова будто отзываются в моём сердце ответной дрожью. Я смотрю в его глаза, стараюсь передать всю благодарность и не могу сдержать слёз. Пономарев улыбается:

— Не надо плакать, Смешинка.

Он аккуратными пальцами вытирает слёзы с моих щёк, осторожно трогает мой подбородок.

— У нас все будет хорошо. Обещаю.

— Ребята будут счастливы, — хихикаю, вытирая слезы.

Он хмыкает, потом кивает, и уголки губ медленно тянутся вверх.

— Да, мои пацаны наверняка будут в восторге.

***

Через девять месяцев…

Весь день идёт дождь. Сверху доносится грохот грома и редкие вспышки молнии. В воздухе — прохлада и запах свежей воды, но в комнате всё так же тихо, не считая тихого шепота, голоса и нежного писка маленького человека, которого мы только что привели в этот мир.

Комната окутана мягким светом. Лёгкий дождь постукивает по окну, как будто природа сама убаюкивает нас. Я сижу в кровати, усталая, но сияющая. Он — рядом, на стуле, не сводит глаз с маленькой комочки в моих руках.