Ты - мой мир

III.

После всего произошедшего меж ними, Райану не было резона прекращать общение с Мэтью. К тому же, начались каникулы, а, значит, у них появилось вдоволь времени, чтобы вполне узнать друг друга. Пускай он и сам себе в том удивлялся, но ему поистине было приятно общение с этим молодым человеком. Первое время это было лишь ожидание отзывов о сценарии. Райан не находил себе места и всё боялся, что его очередной опыт вновь может сойти за книгу. Сочиняя сценарий на досуге, он размышлял о том, что, хотя и придумал название, на сей раз уберёг себя от главной ошибки и не стал подробно описывать героев. Для фильма хватало лишь основных черт внешности, а остальное в характере узнается по поступкам его – если, конечно, режиссёр талантливый и сумеет это зрителю передать. Споры режиссёров и сценаристов, о которых он знал, не выходили у Райана из головы. В чём–то Мэтью и был прав, но называть сценариста человеком ниже плинтуса?.. Впрочем, злость на Фёрта давно уже прошла, и теперь юноша воспринимал его слова как личное мнение. Райан смотрел на сгустившиеся на небе облака. Огромные, все разных форм, но одинаково белоснежные. Они почти полностью заслонили собою небо, хотя на дождь не было и намёка. Погода была на удивление солнечной и приятной. Райан в одиночестве прогуливался по улице, поднимая голову и подставляя лицо тёплым солнечным лучам, улыбался, а в голове его сквозили только приятные мысли. Да, ему многому ещё предстоит научиться и многое освоить, но, если продолжать трудиться в том же духе, что и сейчас, у него непременно всё получится. Бывают такие дни, когда, даже после множества неудач, мы чувствуем в себе такой прилив сил, что, кажется, можем свернуть горы. Юноша думал о том, что, вероятно, это его предназначение – уметь писать сценарии самому, без помощи сценаристов в своей команде в будущем, чтобы затем по ним же снимать свои собственные фильмы. Ведь именно так режиссёр сможет лучше понимать свои творения, разве нет? Не придётся экранизировать известные произведения, чтобы уже был готовый сюжетный план, не придётся подстраивать под себя чужие мысли, делать свою концовку заместо чужой. Райана не особенно интересовала художественная литература с тех самых пор, как он стал учиться на третьем курсе: книги, каковые он читал, ограничивались внеклассными учебниками и справочниками по киноведческому искусству, но ещё со школы Райан помнил, как он любил, прочитав классиков, смотреть на экранизации и каждый раз либо разочаровываться в героях, либо в концовке – таково уж было видение режиссёров, снимавших по сим книгам. Юноша опустил взгляд на блокнот, ощущая, как мысли, что летние осы, грызут его изнутри и мешают дальше существовать в этом мире, пока он не выскажет все их на бумаге. «Глупо вот так, ни с того ни с сего, чуть ли не моментально спохватившись, начинать писать, когда в голове даже нет чёткого плана…» – думал он, но, чем более отговаривал себя таковым образом, тем сильнее убеждался в неправдивости отговорок своих. Он прекрасно знал, что план в его голове был всегда, а главным было именно начать. Однако сиё довольно проблематично и даже кажется невероятно сложным, пока, бездействуя, смотришь на белый неисписанный лист.

Райан вздохнул. Облака и яркое солнце меж ними не давали ему покоя. Он продолжал переводить взгляд с картины на улице на блокнот и обратно. Однажды Мэтью – Райан рассказал ему о своих пристрастиях к сценариям сразу после того, как поделился с другом своими работами – посоветовал ему, когда начинается эта самая «сценарная лихорадка», как молодые люди прозвали это явление, вслух или про себя зачитывать имена великих режиссёров. «Это поможет тебе и урок повторить, и от навязчивых мыслей избавиться», – говорил Мэтью. Сейчас Райан вспомнил об этом, и ему в голову тут же полезли знакомые имена.

– Робинсон. Нолан. Ричардсон. Лин… – Райан не отрываясь глядел на небеса над ним, каковые в темпе вальса затягивало тучами всё больше, а в руках его, меж тем, продолжали слабо подрагивать блокнот с ручкой. – Хичкок. Ньюэлл. Дэвис. Уэст, – его взгляд непроизвольно упал на блокнот: – Может, иногда это не так уж и плохо. Не плохо, что у меня такая тяга… – мысли продолжали будоражить его голову, и на руках Райана кончились пальцы, покуда он отсчитывал режиссёров. Он и сам уже не заметил, что не просто мыслил – произносил всё, о чём думал, вслух. – А если это всё же глупо? – не унимался другой голос в голове. – Совсем никакого опыта в таком деле, и я лишь зазря исписываю все эти листки. – Райан тяжело вздохнул, распрямил на ладони лист и приготовился начать писать задуманное. – В любом случае, не перед кем позориться, верно? Пока смотришь на чайник, он не закипит… – ручка побежала по бумаге, словно уже давно ждала этого. Мысли Райана ненадолго умолкли, а вскоре снова начали свой сверхбыстрый бег. – Как это, бишь, называется у писателей? Вдохновение?.. – он слышал скрежет пера по бумаге, но тут первый раскат грома в одно мгновение заставил остановиться все его мысли. Слабый дождь заморосил по булыжной мостовой, залил мелкими каплями всю улицу и неприятными резкими взмахами набежал на людей. Райан, укрываясь, как мог, курткой, спрятал блокнот со всем, что успел написать, чтобы ни одна идея не оказалась намочена, а значит, потеряна навсегда, и бросился бежать. До дома было, по крайней мере, десять кварталов, а на остановке – полно народу, так что автобуса дожидаться ему пришлось бы, всё также стоя под дождём. Райан осмотрелся по сторонам в поисках небольших забегаловок, а наткнулся на тёмно–коричневое массивное здание, с виду напоминавшее его собственный университет, церкви.

Дождь продолжал хлестать, а ноги уже будто сами несли его внутрь. Он обогнул массивные фигуры ангелов и, немного помявшись у самого порога, наконец, решился и вошёл внутрь. Литургия уже закончилась, и зал был почти пуст за исключением нескольких сидевших здесь же людей. Райан, хоть и был крещёным, особенно церковь не посещал. Разве что в детстве вместе с родителями. Но приходская церковь – совсем не то же самое, что массивный столичный храм. И как только Райан вошёл внутрь, он ощутил, что и атмосфера здесь совершенно иная. Тишина, покой и какое–то даже… умиротворение? Не было здесь тех чувств, каковые обуревали его на улицах города, захватывали в себя в университете, ведь порой не отдаёшь себе отчёта, о чём ты думаешь в какой–либо момент и чего можешь желать. Было ощущение, что всё мирское ушло прочь, и место, в котором он находился – совершенно иной мир. И даже совершенно другие чувства стали одолевать его в тот момент. И Райан, вспоминая всё, что произошло с ним за последние несколько лет, бросился на колени перед распятием, складывая руки замком перед собой на каменной плите, на которой немым таинственным пламенем горели свечи. Он вдруг ощутил, к своему огромному стыду и прискорбию, что забыл все молитвы, каковые когда–то учил в детстве и читал с утра, вставая с постели, перед и после еды и до того, как ложиться спать. Лишь одна единственная, «Отче Наш», промелькнула в его сознании, и он принялся сначала повторять её по нескольку раз, потом усердно, собственными словами – молиться за всех своих близких. Ведь он знал, что чистота следует за набожностью. Вспомнил, какие дурные мысли приходили к нему на счёт Мэтью. Вспомнил, как неоднократно ссорился с родителями. Вспомнил, как тщеславно хотел вырваться вперёд перед своими одногруппниками. И стал искренне просить прощения за всё содеянное, тихо шепча про себя и не раскрывая глаз. Вспомнил он и маленькую белокурую девочку, такую тихую и беззащитную. Отец рассказывал, что как–то получил от своего старого школьного друга, Криса Батлера, письмо, что его жена Изабель умерла, а сам он в страшных долгах. Что девочка очень страдает, не находя себе места. Что именно потому пришлось им покинуть свой деревенский дом и перебраться в маленькую квартирку в Суссексе. Бедная Адель! Райан бы обязательно приехал навестить её, если бы не такое большое расстояние, разделявшее их. Не поднимая головы, Райан помолился и за счастье маленькой Адель. И когда он вставал с колен спустя полчаса, он ощущал, что в душе его поселилось что–то, не передаваемое никакими словами. Что–то, что он мог только прочувствовать в ту самую секунду, но что никому бы он точно объяснить не смог. Он отпирал двери церкви, когда дождь уже кончился, со счастливым сердцем, и ему казалось, что все, за кого он просил, обязательно в скором времени ощутят это.