Ты - мой мир

XII.

Мягкая протоптанная дорожка вела прямо между кустов и, заканчиваясь, уходила вдаль уже плитками и уличной мостовой. Эту дорожку протоптали они вместе с Адель, чтобы не делать круг и выбегать на улицу напрямик по зелени. Оливер смотрел сейчас на неё и вспоминал, как когда–то, судя по всему, их маленькие ноги несколько раз бегали по этой поляне. Адель нравилось бегать босиком. У неё вотще привычка была — снимать сандалии и мчаться по земле, траве, камням — по всему, что только попадётся на пути. Оливер не одобрял этого. «Адель, здесь тебе не деревня… Адель, так недолго и простудиться… Адель, наткнёшься сейчас на что–нибудь...» И всё время это «Адель, Адель, Адель». Оливеру казалось, что на него повесили груз, каковой всё не желает с него слезать, а сам он спустить его со своей спины не в силах.

Присмотры за маленькой Адель казались увлекательными только в самом начале. Она задавала ему много вопросов, на которые получала ответы, училась у него тому, что он умел, а она — ещё нет, рассказывала множество историй, смысла которых он не всегда понимал. Но с ней было весело. Оливер и без игры в «Дочки–матери» чувствовал себя настоящим отцом и не боялся ответственности, которая легла на его плечи, когда он впервые увидел её в городе. Однако играть в отца было интересно только вначале. Всё время ухаживать и присматривать за маленькой Адель понемногу начинало надоедать ему. Надо было смотреть, дабы она никуда не убежала, дабы не пошла куда–то одна. Он то и дело оставлял свои компании, только лишь чтобы быть с ней.

Сперва он, правда, успокаивал себя мыслями о том, что всё это временно, но вот месяцы шли, а маленькая Адель всё не собиралась вырастать. И вскоре Оливер ощутил, что больше не может продолжать таковое общение с ней.

Сам не зная отчего, он ощущал к ней привязанность, от которой и сам при этом стремился избавиться. И однажды когда он заприметил её входящей в школу, он так обрадовался её появлению, что не мог в первую секунду вымолвить ни слова и даже не решался сам подойти к ней. Однако резко ностальгия его сменилась прежним чувством раздражения, и он произнёс то, что даже не ожидал от себя:

– Адель, ты же понимаешь, – сказал он ей тогда, – тебе семь лет. Мне же уже давно исполнилось десять. Я не могу вечно с тобой… нянчиться.

Он не раз думал о том, для чего тогда это сказал. Может быть, думал, что от этого девочка повзрослеет быстрее? Вероятно, решил, что сумеет оттолкнуть её от себя только лишь для того, дабы после вновь примириться с нею, но уже изменившейся? Однако Адель замкнулась в себе и, казалось, даже отгородилась от него. Все их весёлые прогулки прекратились и остались лишь мечтами Оливера. Как они пытались перегнать ветер, когда бежали по загородному лугу; как пели вечером песни на весь двор, а опосля убегали, чтобы не слышать криков соседей; как строили замки и нападали друг на друга… Оливер не смог всего перечислить, даже если бы очень захотел — воспоминаний было слишком много, и все их связывало одно — Адель. Временами он играл со старшеклассниками в баскетбол, а вспоминал при том время, проведённое с нею. Молча, без намерения, бродил по местам, где они когда–то бывали чаще всего.

Но довольно скоро он перестал мучиться сей мыслью. Более того, ему стало казаться, что никакой ссоры не было вовсе.

Он даже попытался было встретиться с девочкой в стенах школы или на стадионе и переговорить с нею с глазу на глаз, но каждый раз она увиливала от него столь ловко, точно это было случайностью, и их лишь загораживала друг от друга толпа. К тому же, рядом с нею постоянно бывала эта противная рыжеволосая девчонка, каковая смотрела на него, Оливера, так, точно он был её заклятым врагом, хотя он и имени–то её не знал. Всё чаще он стал замечать рядом с маленькой Адель и ещё одного её нового приятеля – как поговаривали, коренного ирландца, лишь в этом году поступившего в школу. Он спросил об нём однажды у своих друзей. Они усмехнулись, о чём–то шепчась меж собою, и один из них сообщил, что это Конан О’Салливан, действительно приехавший к ним из Ирландии. Своё прозвище он получил потому, что буквально на каждом шагу рассказывал о своей жизни в Дублине, о том, сколь она отлична от деревень и небольших городов, сколь много там того, чем можно занять себя и где поиграть – иными словами, восхищался родными местами, всячески презирая наполовину провинциальный Суссекс.

– А ты почему интересуешься им, Мэлтон? – спросили его. Оливер качнул головою. Старшеклассники извечно называли друг друга по фамилиям – напротив, ему было непривычно, если кто–то из них произнёс бы его имя.

– Может, могли бы в команду взять, – отмахнулся он, забрасывая очередной мяч в кольцо и отбегая в сторону, дабы дать приятелю сделать то же самое. Такая тактика чередования лучше прочих помогала им подготовиться к соревнованиям.

– А зачем? – спросил его другой. – Говорят, характер у него не сахар.

– И руки мягкие – должно быть, ирландские, – съязвил другой. Оливер вместе с ними обоими посмеялся, хотя ему было совершенно не смешно. Впрочем, искренность давно стала забываться им в отношениях с приятелями. И когда однажды его план был в совершенстве готов, и мальчик было собрался воплощать его в жизнь, он заметил на пустом школьном стадионе Адель. Он вначале вовсе не узнал её – лишь заприметил известного Конана и собрался начать говорить с ним. Он смотрел на девочку, разглядывал со стороны её льющиеся волной водопада светлые волосы, и вроде видел пред собою всю ту же Адель, но в то же время – совершенно другую. Дело было совсем не во внешности и не в манерах, каковые стали вдруг ей свойственны. Но в чём – мальчик никак не мог уяснить для себя. Он бы так ещё долго наблюдал за ними двумя, но заметил, как Конан встал близко к ней. Злость, зависть, боязнь за старую подругу – всё в один миг вскипело в нём, и Оливер преодолел расстояние, разделявшее их, в несколько спешных шагов.

– Я хочу дружить с тобой, – настойчиво произнёс он, протягивая совершенно не ожидавшей того девочке руку. – Очень хочу. А потому извиняюсь за всё, что когда–то сказал.