Ты - моя

5.

Они втроем замечательно провели время. Играли, рисовали, читали сказки. Приготовили большую, исходившую чудесным сырным ароматом пиццу. После обеда долго сидели за столом, пили чай, смеялись. Разговаривали ни о чем и обо всем сразу.

Весь этот прекрасный, полный добрых впечатлений день Катю беспокоили одни и те же назойливые вопросы — что происходит? Что на нее нашло? Откуда появилась эта симпатия к чужой, практически незнакомой девочке? Откуда стремление быть ближе, желание прикоснуться, почувствовать исходившее от нее тепло? Ответы были где-то рядом, лежали на поверхности. Но не давались, ускользали, никак не шли на ум.

Одно Катерина понимала совершенно отчетливо — то невероятное притяжение, внезапно возникшее на школьном дворе, не было случайным. То самое первое, удивительно яркое впечатление — не мимолетная вспышка эмоций. Она не ошиблась тогда. И не ошибается сейчас. Есть в этой малышке какая-то неведомая сила, что заставляла Катин взгляд повсюду следовать за ней. И смотреть, смотреть...

Смотреть долго, безотрывно, зачарованно. На то, как она улыбалась, играя ямочкой на левой щеке. Как вспыхивала вдруг трогательным румянцем смущения. Как наклоняла голову, с интересом рассматривая картинки в яркой детской книжке. Или забавно приподнимала брови в минуты беззаботного веселья. Какое-то чувство, смутное, непонятное, не имевшее названия и до конца не распознанное, вдруг завладело всем Катиным существом. Оно тревожило и не давало покоя. Нет, не причиняло боли или явного дискомфорта, но все же вызывало в ее подсознании неприятный надоедливый зуд. Это чувство без названия не имело и формы — просто невнятный далекий отзвук, будто слабое эхо чего-то ушедшего и давно забытого. Или шлейф едва уловимого грустного сожаления.

Когда стемнело, Катя вышла на балкон, чтобы закрыть на ночь наружные окна. На улице похолодало. По-летнему теплый и солнечный день угас, повеяло бодрящей, напоенной влагой свежестью. Ей стало грустно — вот и осень пришла. Еще чуть-чуть — и вступят в свои права серые, унылые, затянутые пеленой дождевых облаков дни. Еще немного — и погонит злой ветер беспокойную рябь по лужам, а город разукрасят купола ярких пестрых зонтов. Потом полетят листья — золотые, оранжевые, бурые. Покинут свои ветки, оставят их голыми, худыми, беззащитными. Катя поежилась, вздохнула, закрыла окна. Шагнула в уютное тепло комнаты.

Девочки сидели на ковре, рассматривали что-то в телефоне, тихо переговаривались. Катя подошла ближе, взглянула поверх их голов на экран.

— Вот мы с папой на даче, шашлык жарим, — объясняла Алина, перелистывая фотографии. — Вот бабушка. А это мой крестный — дядя Юра. Он папин лучший друг.

Катя вздрогнула, резко прижала руки к груди, словно пытаясь помешать выскочить наружу вдруг разбушевавшемуся сердцу. Вспышка внезапного обжигающего возбуждения застала ее врасплох, ослепила, обездвижила. Он! Это он! Юрий! Отец ее Даши! Кажется, она вскрикнула, а может девочки заметили то непроизвольное порывистое движение рук. Сквозь пелену смятения, застелившую глаза, Катя увидела, как они разом обернулись, удивленно уставились на нее.

— Мама? — испуганный голос дочери вырвал ее из оцепенения. — Что, мама?

— Ничего, все нормально… нормально, — забормотала Катя. Спокойно — сказала она себе. Вдох. Выдох. Еще раз вдох. Опустив судорожно сжатые на груди руки, она натянуто улыбнулась, присела на ковер рядом с девочками и, изо всех сил стараясь говорить непринужденно, переспросила: — Так кто это, говоришь? Крестный твой? — голос срывался, предательски звенел.

— Да, крестный, но он уехал. А я скучаю, — Алина горестно вздохнула, — так скучаю по нему.

— Любишь его? — этот тихий вопрос будто прозвучал для нее самой — любишь его? Ты все еще любишь его, Катя? Она вдруг замерла, встретив пристальный, изучающий взгляд Даши.

Глаза дочери, такие глубокие, внимательные. Прозрачно-серые. Так непохожие на ее собственные ярко-голубые. И на глаза Юрия совсем непохожие. Его глаза она помнила очень хорошо. Карие, с золотистым оттенком, пленившие
ее сразу, с первой минуты знакомства. От их теплого, будто всегда смеющегося взгляда когда-то так сладко замирало сердце и радостно кружилась голова.

— Люблю, — кивнула Алина, прервав поток ее воспоминаний. — Мне с ним хорошо.

И ей, Кате, было с ним хорошо. Как ни с кем раньше. И как никогда больше. Семь лет пролетело, а он до сих пор приходит в ее сны. До сих пор живет в ее мыслях. А главное — живет в их общем ребенке. Он всегда здесь, всегда рядом.

Остаток вечера Катя провела в кухне. Перемыла всю посуду, потом приготовила себе чай. Прислушиваясь к голосам девочек, доносившимся из комнаты, она долго сидела за столом и думала. Все вспоминала.

Их роман с Юрием был ярок, но скоротечен. Всего три месяца, наполненных бешеной всепоглощающей страстью. Катиной страстью. Она тогда поняла с самого начала — их связь неравна и однобока, ее любовь безответна, и потому, наверное, вцепилась в него, будто дикая упрямая кошка. Не желая расставаться ни на минуту, терзала его ревностью, изводила бесконечными претензиями. Чувствовала что-то. Боялась. В конце концов, Юрий не выдержал напора, сбежал. Напоследок сказал, что запутался, что любит другую, разом подтвердив все ее подозрения и страхи.

Так быстро, прозаично, на самой надрывной и болезненной для Катерины ноте закончились их отношения. Но только когда, наконец, иссякли бесконечные потоки слез, когда желание жить вытеснило безумную горечь утраты, Катя поняла — ничего не закончилось. Она узнала, что беременна.

Больше они не встречались. Потом родилась Даша, и ее чувства постепенно остыли. Их разметало, сдуло вихрем материнства, загнало в самые дальние уголки души. О ребенке Юрию она не сообщила. Гордыня помешала. А еще уязвленное самолюбие, которое раздулось от обиды не хуже того ядовитого иглобрюха, чья красочная фотография однажды в детстве поразила ее воображение. Лишь со временем она осознала, что не сказала зря, ведь Юрий стал бы отличным отцом — в этом Катя не сомневалась даже в самые тяжелые минуты разочарования.

***

Сергей позвонил в дверь около половины двенадцатого ночи. Несмотря на поздний час, выглядел он гораздо лучше, чем днем. Однако та невысказанная душевная боль, которую Катя разглядела в их первую встречу, не ушла, все еще плескалась в глубине его серых усталых глаз. Подняв одной рукой Алину, а другой взяв ее портфель, Сергей обернулся у порога, чтобы попрощаться.

— Спасибо, — сказал коротко. И Катя поняла — за все и сразу поблагодарил.

— Пожалуйста, обращайтесь, — вздохнула она. Ей почему-то стало жаль расставаться. — А может, придете к нам в воскресенье? У Даши день рождения, вот и отметим вместе.

— И у меня в воскресенье, — пробормотала сонно Алина.

Катя обрадовалась — бывают же такие совпадения. Ухватилась за свою идею с нетерпеливым воодушевлением.

— Здорово! Устроим двойной праздник! Согласны?

— Тогда давайте к нам на дачу. Шашлык пожарим, — вдруг предложил Сергей.

— Отлично, — засмеялась Катя. От его слов ей стало так хорошо, так радостно, будто случилось что-то долгожданное и необыкновенно приятное.

Они ушли, оставив на душе след непонятной легкой грусти.

Потушив свет и выглянув в окно, Катя увидела, как Сергей с дочкой на руках выходит из подъезда. Алина, уставшая и полусонная, доверчиво обвила ручонки вокруг крепкой шеи отца, положила голову ему на плечо.

Неслышно подкралась Даша, забравшись на табуретку, встала рядом.

— Ты чего? — приобняла ее за плечи Катя.

— Хорошие они, — будто в ответ на собственные мысли, задумчиво произнесла девочка.

— Да, очень, — Катя проводила взглядом удалявшуюся фигуру Сергея и снова повернулась к дочери. — Не спится, солнышко?

Не получив ответа, она ласково провела рукой по ее длинным мягким волосам, залюбовалась нежным профилем. В свете уличного фонаря на гладкую щечку причудливо лег темный узор листвы.

— Мам?

— Ммм?

— Она так на тебя похожа.

— Кто? — спрашивать было незачем. Сердце забилось в горле, словно попавшая в силки птица, предчувствуя и без того известный ответ.

— Алина. Ты и сама это знаешь.