Ты моя, лисица!

Глава 1. Удобная лисица

Алиса заканчивает приём в своей смотровой в тот самый момент, когда за окном гинекологического отделения окончательно темнеет, а последняя пациентка уносит в сумочке рецепт на гормональные препараты. Алиса снимает перчатки и несколько секунд смотрит на свои пальцы – длинные, с аккуратным маникюром, без колец. В тридцать два года она выглядит на двадцать пять, если не считать едва заметных теней под глазами, которые выдают привычку недосыпать и постоянно держать лицо. Идеальное лицо. Спокойное, доброжелательное, без намёка на то, что внутри, где-то под рёбрами, сворачивается в тугой узел тревога, знакомая ей с того самого детства, когда мама сначала обещала забрать её из школы вовремя, а потом не могла уйти с работы, и Алиса сидела у окна класса и смотрела на дорогу. Она давно научилась не показывать этого узла. Она давно научилась быть удобной – не задаёт лишних вопросов, не проверяет телефон, не устраивает скандалов из-за забытого дня рождения. Такая сама себя заворачивает в подарочную упаковку и перевязывает ленточкой, а потом удивляется, почему её так легко передарить или просто выбросить в мусорный бак вместе с сорванной ленточкой.

Алиса достаёт из тумбочки мобильный, который она принципиально не брала во время приёма, и видит пустой экран. Ни пропущенных, ни сообщений. Она знала, что ничего не будет – сегодня не тот день, не тот час, не тот месяц, чтобы он вдруг вспомнил о её существовании, но палец всё равно зависает над списком контактов, перелистывая его туда-сюда, туда-сюда, как дворники по мокрому стеклу.

Она не набирает его номер. Уже неделю, с тех пор как ушла, закрыв дверь так тихо, что он даже не проснулся. Иногда пишет со слезами в черновиках длинное сообщение, а потом стирает, потому что отправить – значит признать, что она всё ещё ждёт. А ждать – значит показывать слабость, а слабость – гарантия, что тебя бросят. Так она рассуждает, садясь в свою машину и заводя двигатель с глухим рыком, от которого у неё внутри что-то отзывается знакомой вибрацией – той самой, что когда-то давно, ещё в институте, заставляла её сердце биться чаще при одном звуке его шагов в коридоре общежития.

Воспоминания приходят сами собой, когда она выезжает на освещённую магистраль. Она вспоминает медфакультет, огромную аудиторию с анатомическими плакатами, на которых мышцы и нервы переплетались в узоры, похожие на карты метро.

Алиса сидела на своём обычном месте, на первой парте у окна, и переписывала с доски схему, когда по аудитории прошёл гул, похожий на шум улья, в который бросили камень. Все рванули к Зине – той самой, с волосами цвета воронова крыла и губами, накрашенными так ярко, что преподаватели делали ей замечания чаще, чем двоечникам. Зина сидела в третьем ряду, откинувшись на стул и демонстративно точила пилкой ногти, пока однокурсники толкались локтями, выкрикивая: «Зин, бери меня!», «Я с тобой, Зин!», «Ты же обещала!». Алиса наблюдала эту вакханалию с привычной отстранённостью – её никогда не выбирали первой.

Алиса уже решила, что будет работать одна, как вдруг чья-то тень накрыла её конспект. Она подняла голову и увидела Илью Медведева – Потапа, хотя тогда его никто так не называл, просто высокого первокурсника с медвежьей мощью в плечах и жёлтыми искрами в глубине зрачков, которые выдавали в нём оборотня. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его позе не было ни капли сомнения, только спокойная, почти ленивая уверенность человека, который привык, что ему уступают дорогу. Он всем своим видом демонстрировал, что пришёл сюда не учиться, а завоёвывать.

– Ты свободна? – спросил он, и голос его прозвучал так, будто он не спрашивал, а констатировал факт, который требовал лишь формального подтверждения.

Алиса сглотнула и кивнула, не доверяя своему голосу, потому что горло вдруг пересохло, а внутри всё сжалось в тугой комок – тот самый, который она носила в себе с детства.

– Ну и отлично, – сказал Потап и плюхнулся на соседний стул, даже не спросив разрешения. – Ты у нас отличница, я смотрел твои зачётки. Будешь моим напарником.

Он произнёс это не как вопрос, не как предложение, а как утверждение, и Алиса почувствовала, как по спине пробежал электрический ток, оставив после себя горячий, почти болезненный след.

– Но там нужна пара, – осторожно сказала она, всё ещё не веря, что это происходит наяву. – Ты уверен? Вон сколько желающих с Зиной…

– Зина – обсос, – перебил он, даже не обернувшись в ту сторону, где всё ещё кипела суета. – Она уже переспала со всей группой и разругалась с кафедрой. Мне нужен кто-то, кто умеет работать, а не строить из себя королеву драмы.

Алиса не знала, как реагировать на комплимент, который звучал как оскорбление. Это была правда, но правда, которую она сама себе никогда не формулировала так прямо. Молчание стало её бронёй, её способом выживать, её единственным достоинством, которое кто-то наконец заметил.

– Хорошо, – сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

– Тогда в среду в шесть вечера в читалке, – бросил Потап, вставая, и добавил, уже отходя: – И не опаздывай.

Он развернулся и пошёл к выходу, не глядя на неё, даже не попрощавшись, и Алиса смотрела на его широкую спину, на то, как он легко, по-хозяйски, рассекает толпу сокурсников, и чувствовала, как внутри неё разворачивается что-то новое, ещё незнакомое, похожее на цветок, который долго поливали, а он всё не мог раскрыться, и вот наконец дождался тепла. Она перевела взгляд на Зину – та как раз подняла голову, проводила Потапа взглядом, полным обиды и неприкрытой злости, а потом уставилась на Алису с таким выражением, будто та украла у неё бриллиантовое колье и надела прилюдно.

– Ну и что он к тебе припёрся? – крикнула Зина. – Неужели больше никого не нашёл?

Алиса медленно сложила тетрадь, застегнула молнию и подняла глаза. Внутри что-то щёлкнуло.

– Наверное, устал от дешёвых духов, – ответила она ровно, и в аудитории повисла такая тишина, что стало слышно, как капает вода из крана в лаборантской.