Ты — моя ошибка

Часть 1. Осколки. Глава 1. Апельсиновый дождь

Алиса, 16 Лет

Я ненавижу эту школу ещё до того, как переступаю порог.

Запах здесь как в больнице — хлорка, дешёвая жвачка и чьи-то духи, которых слишком много. Коридоры узкие, даже когда никого нет. А когда есть — а они есть всегда, эти идеальные причёски, эти смешки за моей спиной, — становится не продохнуть.

Я новенькая. И это не то новенькая, которую ждут с распростёртыми объятиями. Я из техникума. Перевод «за драку». На самом деле — за то, что разбила нос парню, который лапал мою младшую сестру в подсобке на дне рождения. Но кому какое дело? Для них я — злая, страшная, опасная. Та, от которой надо держаться подальше.

Футболка великовата — чужая, из секонд-хенда. Джинсы потёрты на коленях не потому, что это модно. Кроссовки просят каши — подошва отклеивается на левом, и я примотала её изолентой, надеясь, что никто не заметит. Рюкзак заклеен скотчем в трёх местах, и лямка держится на честном слове и одной молитве.

Я иду по коридору, сжимая лямку так, чтобы не рассыпаться. Голова поднята. Плечи расправлены. «Не смотри в пол», — говорю я себе. — «Смотри в глаза».

Смотрю. Они отводят.

Первый урок — история. Кабинет на втором этаже, последняя дверь слева. Я захожу последней, чтобы не привлекать внимания. Не получается. Учительница — пожилая женщина с лицом, которое видело всё и устало от этого, — смотрит на меня поверх очков.

— Вы новенькая? — голос скрипучий, как несмазанная дверь.

— Алиса Соболева. Из 36-й школы.

— Из техникума, — поправляет она. В её голосе нет осуждения. Только усталость. — Садитесь. Там, у окна.

Все оборачиваются. Я чувствую на себе десятки взглядов. Кто-то с любопытством, кто-то с отвращением, кто-то равнодушно. Я смотрю в окно.

Сажусь на последнюю парту. Со мной никто не хочет сидеть. Кроме одного парня с прыщавым лицом и масляными глазками, который так явно пялится на мою грудь, что хочется выколоть ему глаза ручкой. Я щёлкаю пальцами перед его носом:

— Глаза выше. Или я помогу.

Он краснеет, бормочет что-то невнятное и сбегает на первую парту, к «нормальным» девочкам.

Учительница начинает рассказ про какую-то войну. Я не слушаю. Я смотрю в окно на серые панельки, на трубы ТЭЦ, на кусочек неба, которого почти не видно. Думаю о маме. О том, как она плакала вчера по телефону, когда я сказала, что не приеду на выходные. «Ты бросаешь меня, Алиска, как отец бросил». Я не бросила. Я просто не могу смотреть, как она убивает себя бутылкой.

Думаю о сестре. О том, что она теперь одна там, с мамой. О том, что я обещала забрать её, как только найду работу и комнату побольше. Но пока я сама в общаге, в комнате на троих, где соседки — тихие девочки из младших классов — боятся даже дышать рядом со мной.

Я — страшная. Я — злая. Я — та, кому не пишут в мессенджерах и не подкладывают конфеты в рюкзак.

И я привыкла.

***

Большая перемена.

В буфете пахнет пережаренным маслом и дешёвым кофе из автомата. Очередь небольшая — человек десять. Я беру поднос с гречкой, котлетой и стаканом апельсинового сока. Сок в этой школе, как узнаю позже, всегда апельсиновый. Другого просто нет. Дёшево и сердито.

Я ищу свободный столик. В углу у окна — есть. Ставлю поднос, сажусь спиной к залу. Ем быстро, чтобы уйти. Не успеваю.

Они сидят за центральным столом. Пятеро. Я не сразу их замечаю, потому что стараюсь не смотреть по сторонам. Но когда слышу смех — громкий, уверенный, хозяйской смех, — понимаю, что это они.

Короли.

В каждой школе есть такие. Дорогие толстовки, которых нет в обычных магазинах. Телефоны последней модели. Часы, стоящие как моя месячная стипендия. И взгляды, которые говорят: «Мы здесь главные, а ты — никто».

В центре — он.

Я не знаю тогда, как его зовут. Но запоминаю лицо. Такое бывает на обложках глянцевых журналов, но природа почему-то решила поселить его в занюханной школе спального района. Тёмные волосы, небрежно уложенные, но так, что каждая прядь лежит идеально. Глаза цвета виски — янтарные, с золотыми искрами. И улыбка. Такая улыбка, которая говорит: «Мне всё позволено. Иди сюда или убирайся — мне всё равно».

Он смотрит на меня, когда я беру поднос. На секунду. Не больше. Потом отворачивается к своему другу — рыжему, веснушчатому, с вечно приоткрытым ртом — и что-то шепчет.

Рыжий ржёт. Смотрит на меня.

Я отворачиваюсь. Сажусь к окну. Надеюсь, что они забудут.

Они не забывают.

— Эй, новенькая.

Голос — рыжий. Я не оборачиваюсь.

— Я к тебе обращаюсь.

Медленно поворачиваю голову. Он идёт ко мне, переставляя ноги как цапля — высоко поднимая колени, будто идёт по болоту. В руке у него стакан с апельсиновым соком. Почти полный.

— Ты заняла моё место, — говорит он, ухмыляясь.

Я смотрю на пустой стол вокруг меня.

— Здесь нет имён.

— Ошибаешься. Здесь всё с именами. И ты — никто.

Он делает шаг. Ещё один. Я чувствую запах его туалетной воды — дешёвой, приторной, как конфеты из автомата. И в следующую секунду мир переворачивается.

Сок — холодный, липкий, сладкий — выливается мне на голову.

Я слышу смех. Много смеха. Весь буфет взрывается хохотом. Кто-то хлопает в ладоши. Кто-то кричит: «О, молодец, Паша!» Оранжевые капли стекают по лицу, по шее, под футболку. Волосы слипаются в сосульки. Я чувствую, как ткань становится прозрачной на груди — тонкая дешёвая футболка не спасает.

— Ой, прости, — говорит рыжий. — Не хотел.

Я смотрю сквозь оранжевую пелену на него. На его друзей. На того, красивого — он не смотрит в мою сторону. Он откинулся на стуле и ковыряет вилкой пасту. Ему всё равно. Ему всегда всё равно.

Я вытираю лицо рукавом. Встаю.

Подхожу к их столу. Беру его поднос. Тот самый — красивого. С пастой, салатом, хлебом и недопитым чаем. Поднос тяжёлый — фарфоровый, не пластиковый.