Ты - Моя слабость

Глава 1. Градус невозврата

Дешевое жидкое мыло из пластикового дозатора пахло химозной, приторной земляникой, но совсем не смывало липкую горечь с кожи. Я терла ладони под струей ледяной воды, стараясь не смотреть на свое отражение в мутном, покрытом серыми разводами зеркале. Вода шумела неровно, плевалась ржавчиной из старого смесителя. Над головой монотонно, как застрявший в паутине шмель, зудела тусклая люминесцентная лампа. Её зеленоватый, мертвенный свет делал тени под моими глазами почти угольными, а кожу — серой, как питерское небо в ноябре.

Двадцать четыре года. И уже с приставкой «бывшая». Бывшая скрипачка, бывшая надежда консерватории, бывшая счастливая девочка, у которой когда-то впереди была целая жизнь. Теперь всё это осталось на той стороне шрама.

Я опустила взгляд на левую руку. Тонкий, неровный рубец, похожий на след от колючей проволоки, пересекал запястье наискось, уходя под манжет серого свитера. Я попыталась согнуть пальцы. Мизинец и безымянный лишь слабо, беспомощно дернулись, словно налитые жидким свинцом, наотрез отказываясь подчиняться командам мозга. Нервные окончания умерли там, под кожей, похороненные под слоями жесткой соединительной ткани после той аварии. Смычок весит всего около шестидесяти граммов, но для меня он теперь весил тонну.

Я с трудом натянула мокрый от холодной воды рукав своего безразмерного свитера, купленного за бесценок в секонд-хенде просто потому, что он был мягким и полностью скрывал левую руку до самых кончиков пальцев. Заправив выбившиеся из небрежного пучка влажные пряди темных волос за уши, я толкнула тяжелую, разбухшую от сырости деревянную дверь и вышла из уборной в полумрак бара.

Заведение называлось как-то просто и уныло, кажется, «Причал» или «Маяк» — вывеска на улице давно погасла, оставив лишь грязный след на кирпичной стене одного из дворов Васильевского острова. Внутри пахло старым деревом, пролитым пивом, дешевым табачным дымом и застарелой сыростью, которая проникала сквозь любые щели. За барной стойкой из темного, исцарапанного дуба скучал пожилой мужчина с равнодушным, застывшим лицом. Он медленно протирал мутные бокалы серой тряпкой, даже не глядя на редких посетителей. Из динамика под потолком едва слышно шуршал какой-то старый джаз, то и дело прерываемый помехами.

Я села на крайний угловой табурет, подальше от тусклого света подвесной лампы. Мои кожаные ботинки, насквозь промокшие во время долгой, бессмысленной прогулки под мелким, колючим дождем, оставляли на дощатом полу грязные влажные следы. Плечи знобило, но это был не тот холод, от которого спасает горячий чай. Этот холод шел изнутри, отнимая способность чувствовать хоть что-то, кроме тупой, непрекращающейся боли.

— Повторить? — хрипло спросил бармен, кивнув на мой пустой стакан, где на дне растаяли остатки льда.

Я молча кивнула и выудила из кармана джинсов несколько измятых купюр — всё, что осталось от моих скромных сбережений на эту неделю.

Янтарная жидкость плеснула в тяжелое стекло. Без льда. Без воды. Чистый виски, который пах торфом, дымом и дешевым спиртом. Я сделала небольшой глоток, чувствуя, как обжигающее тепло медленно сползает по пищеводу, заставляя желудок сжаться. На пару секунд это тепло заглушило фантомные звуки в моей голове — ту самую недоигранную сонату Франка, которую я репетировала перед тем, как моя жизнь разлетелась на осколки лобового стекла. Я возненавидела эту музыку. Я возненавидела скрипку. И больше всего на свете я ненавидела саму себя за то, что выжила.

Входная дверь бара с тяжелым скрипом приоткрылась, впустив внутрь резкий порыв морозного ноябрьского ветра и охапку ледяных дождевых брызг. Я поежилась, сильнее кутаясь в воротник свитера.

В помещение вошел мужчина. Он не был похож на местных завсегдатаев — слишком крупный, слишком тяжелый, с той опасной, бесшумной походкой, которая выдает хищника. На нем были простые серые спортивные брюки из плотного трикотажа и темная, промокшая на плечах куртка-худи с капюшоном. Голова была острижена почти налысо, а лицо казалось вырубленным из куска темного гранита — резкие скулы, тяжелая челюсть и глубоко посаженные глаза, скрытые в тени надбровных дуг.

Он сел через два табурета от меня, тяжело опустив локти на исцарапанный дуб стойки. С ним в теплое, затхлое помещение бара ворвался запах улицы: мокрый асфальт, холодный ветер и медь. Запах свежей крови.

Я невольно скользнула взглядом по его рукам. Крупные ладони с широкими запястьями были грубо замотаны грязным белым спортивным тейпом. На костяшках правой руки сквозь плотную ткань медленно проступали бурые пятна. Над его левой бровью темнела свежая рассеченная рана, из которой тонкой струйкой сбегала багровая капля, застывая на скуле костной мозолью. Левая сторона челюсти уже начала опухать, наливаясь тяжелой, синеватой гематомой.

Он выглядел так, словно только что выбрался из автокатастрофы. Или из самого ада.

— Двойной бурбон. Без ничего, — его голос оказался низким, простуженным и на удивление спокойным, вибрирующим где-то глубоко в груди.

Бармен молча налил алкоголь, даже не поведя бровью при виде его разбитого лица. В этом районе города никого не удивляли такие гости. Люди приходили сюда не за общением, а за возможностью исчезнуть, раствориться в темноте и алкогольных парах.

Мужчина взял стакан крупными, замотанными в бинты пальцами. Рука его не дрожала, в отличие от моей. Он сделал глубокий глоток, прикрыв глаза, и на его лице на секунду отразилась глухая, изматывающая усталость. Он не пытался вытереть кровь, которая уже подсыхала на его лице. Ему было абсолютно всё равно.

Мы сидели в молчании несколько минут. Между нами висела тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь шорохом дождя за окном и тихим гулом старого холодильника за спиной бармена. Я смотрела на свой стакан, борясь с желанием допить его залпом и уйти, но ноги казались ватными, а возвращаться в пустую, холодную комнату коммуналки на среднем проспекте не хотелось. Там меня ждала только тишина, которая сводила с ума.