Ты не должен был ее увидеть

По ту сторону Тарвы

В Велине говорили, что Тарва текла прежде людей и будет течь после них.

Она помнила времена, когда на высоком берегу не стояло ни одного дома, не дымились печные трубы и не звенел по утрам молот в кузнице. Тогда вода свободно разливалась между холмами, касалась корней древних ив и несла на юг талый снег с земель, названий которых никто в Велине не знал.

Потом на её берегу появились люди.

Они не считали, что выбрали это место сами.

Старое предание рассказывало, что первые поселенцы долго шли через леса, пока однажды ночью не услышали воду. Они вышли к Тарве на рассвете и увидели над рекой белый туман, сквозь который медленно поднималось солнце. На влажном песке лежала большая серебристая рыба — ещё живая, хотя вода отступила от неё на несколько шагов.

Люди вернули рыбу в реку.

В тот же вечер они поставили на высоком берегу первые шатры, а после возвели дома, расчистили поля и построили мельницу там, где течение было особенно сильным.

Так появился Велин.

Его жители верили, что Тарва позволила им остаться.

Она кормила поселение, поила луга, несла лодьи к дальним городам и возвращала путников домой. В её заводях дети учились плавать, на мелководье женщины полоскали холсты, а рыбаки перед первым выходом обязательно касались воды ладонью и называли имена тех, кто ждал их на берегу.

Так Тарва знала, кого следовало вернуть.

Жизнь каждого велинца начиналась возле реки.

На девятый день после рождения мать или старшая женщина рода приносила младенца к воде. Летом — прямо на берег, зимой — в тёплый дом, куда заранее вносили кувшин из незамерзающего родника под старой ивой.

Ребёнка раздевали, омывали речной водой и впервые произносили над ним имя.

Не громко.

Только так, чтобы услышали род и Тарва.

Несколько капель оставляли на лбу и груди младенца, а старшая женщина говорила:

— Прими нового живого. Запомни его имя и не зови прежде срока.

Только после этого имя разрешалось произносить за пределами дома.

Умирали в Велине тоже под голос Тарвы.

Тело обмывали её водой, смывая следы последней болезни, дальней дороги или долгой старости. На грудь умершему клали гладкий речной камень, чтобы душа не забыла путь к берегу, если задержится между мирами.

Перед погребением старший в роду называл имя покойного в последний раз и произносил:

— Ты знала его живым. Узнай теперь ушедшим.

Так Тарва принимала человека дважды.

В начале жизни — чтобы запомнить.

В конце — чтобы отпустить.

Поэтому велинцы не говорили, что река спит, даже зимой, когда лёд становился толще человеческой ладони. Не называли её доброй, если вода была спокойна, и не проклинали, когда она поднималась до нижних домов.

Тарве кланялись.

Перед первым посевом ей отдавали горсть зерна. Перед дальней дорогой оставляли хлеб. После удачной охоты опускали в воду первые капли крови добытого зверя. Если река забирала лодку, улов или человека, её не обвиняли вслух.

У воды была долгая память.

Старики утверждали, что Тарва помнит первое дыхание каждого младенца, последнее слово каждого умирающего и все клятвы, данные на её берегу.

Особенно нарушенные.

Велин стоял на ближней стороне реки — большое поселение, если спрашивать велинцев, и довольно скромное, если верить приезжим из княжеских городов.

Дома здесь строили из тёмного дерева. Крыши покрывали тёсом и прижимали длинными жердями, чтобы зимний ветер не унёс их в лес. За домами тянулись огороды, амбары, сушильни и скотные дворы. Верхнюю улицу занимали ремесленники и торговцы. Ниже, ближе к воде, жили рыбаки, лодочники и семьи тех, кто работал на мельнице.

От Велина расходились три дороги. Одна вела к пастбищам, другая — через поля в соседние земли, а третья исчезала в лесу и использовалась так редко, что к середине лета почти полностью зарастала папоротником.

Больше общего дома в Велине было разве что конюшенное подворье отца Арена.

Не то чтобы человек мог по-настоящему владеть лошадьми. Сами лошади об этом явно не знали. Но отец Арена разводил их, объезжал, продавал и отдавал в работу, поэтому его называли коневладельцем, когда хотели выказать уважение, и старым конюхом, когда были ему должны.

Арен предпочитал второе.

На другом берегу Тарвы не было ни домов, ни пашен, ни дорог.

Там начиналась высокая трава. За ней стояли ивы с длинными серыми ветвями, а почти сразу за ивами поднимался лес. Деревья росли тесно, словно не хотели пропускать человека в глубину.

Днём тот берег казался просто пустым.

В сумерках — чужим.

Велинцы переправлялись туда за редкими травами, грибами и древесиной, но старались вернуться до заката. Никто не мог толком объяснить почему. Одни говорили о болотах. Другие — о волках. Третьи отвечали, что умный человек не обязан совать голову во всякую тёмную чащу, чтобы доказать отсутствие там нечистой силы.

Особенно не смотрели на дальний берег в ночь Ивана Купалы.

Именно поэтому каждому хотелось хотя бы раз это сделать.

С самого утра Велин готовился к празднику.

На нижнем лугу ставили длинные столы, приносили скамьи и выкапывали ямы для костров. Дети таскали хворост, попутно ударяя им друг друга, пока взрослые не отнимали ветки и не отправляли маленьких помощников собирать цветы.

Пользы от этого тоже было немного. Половина цветов оказывалась затоптана, другая исчезала в волосах тех же детей.

Женщины пекли хлеб, нарезали сыр, перебирали ягоды и варили густой напиток из мёда и трав. Над домами стояли запахи дыма, свежего теста, мяты и нагретого солнцем дерева.

Парни укрепляли помост у воды и спорили, какое из брёвен кривее. Старшие мужчины наблюдали за ними из тени и время от времени сообщали, что раньше молодёжь умела работать. Молодёжь соглашалась, что раньше и деревья, вероятно, росли прямее.

Девушки собирались во дворах, плели венки и обсуждали всё, что случилось в Велине за последний год, включая события, о которых их участники ещё не успели узнать.