Ты (не) должна знать о сыне

Глава 8 Эва

Он уходит. Дверь мягко захлопывается за его спиной, и комната снова наполняется тишиной. Но теперь она другая. Густая. Вязкая. Как туман, который лезет под кожу.

Я лежу, не двигаясь. Слышу, как бьется мое сердце. Кажется, оно пытается выстучать мне имя, но я не могу разобрать ритм. Ни имя. Ни место. Ни кто я.

Смотрю на свои руки. Тонкие. Пальцы дрожат. Капельница подает ритм, как метроном. Кожа бледная, чужая. Я не узнаю ее. Это тело точно мое? Почему оно такое слабое? Почему я не чувствую в нем себя?

Медленно тяну руку к животу. Кожа натянута. Там что-то было. Кто-то был. Кто-то важный. Глубоко внутри поднимается ощущение, что мне нужно к нему. Немедленно. Но я даже не знаю, где он.

Я закрываю глаза. Внутри все серое. Как будто прошлое погрузили в молоко. Но вспышка. Внезапно. Не образ, а звук. Шаги. Мужской голос. Громкий, приказной. Рука на шее. Я не могу дышать. Я не могу закричать.

Резко открываю глаза. Воздуха мало. Я хочу встать. Хочу доказать себе, что я не в плену. Что я могу выбраться.

Срываю одеяло. Ноги сползают с кровати. Под ногами холодный линолеум. Голова пульсирует. Мир плывет. Но я цепляюсь за тумбочку и встаю. Медленно. Больно. Но стою.

Дверь открывается. Медсестра.

— Девочка, ты куда? Ты чего? — Голос удивленный, но не резкий. Она сразу подходит, берет за плечи.

— Я… — я не знаю, как объяснить. В горле першит. Голос срывается. — Мне нужно… к нему.

— К кому?

Я молчу. Внутри только какое-то ощущение. Оно сильнее слов. Сильнее меня. Я чувствую, как тело вспоминает быстрее, чем память. В груди жжет. Как будто там дыра. И в ней он.

— Где мой ребенок? — спрашиваю почти шепотом. — Сын?

Медсестра мягко ведет меня обратно к кровати. Не отвечает сразу. Только усадив меня на постель продолжает:

— Доктор Горинов скоро зайдет. Он все объяснит. Хорошо?

Я киваю. Мне хочется ей верить. Я запоминаю имя Горинов. Егор. Оно звучит твердо. Уверенно. Как якорь.

Меня укладывают обратно. Укрывают. Я не сопротивляюсь. Сил нет. Только мысли, крутящиеся в голове, как стрелки часов, потерявших время.

Смотрю в окно. Снаружи — солнце. Люди где-то там идут, живут, звонят по телефону, обнимают, возвращаются домой. А я здесь. Без имени. Без прошлого.

Но у меня есть вопрос. Один. Самый важный. Он не дает нормально дышать.

Где мой малыш?

Дверь открывается. На этот раз я слышу шаги и не вздрагиваю. Я уже знаю, кто это. Он идет уверенно, но в его глазах что-то странное.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает он. Тихо. Почти по-дружески.

— Мне нужен ответ, — говорю я. — Не уклоняйтесь. Пожалуйста.

Он садится рядом. Не слишком близко. Не тянется за рукой. Только смотрит. Прямо. Глубоко. Как будто ищет во мне опору для своей правды. А мне становится не по себе. Еще больше, хотя казалось, больше уже невозможно.

— Вам сделали кесарево сечение, — произносит он. — Родился мальчик. Очень слабый. Мы делали все возможное…

Он замирает. Я жду. Пауза тянется. Потом он смотрит в пол. И тихо заканчивает:

— Но он не выжил. Мне очень жаль.

Сначала приходит тишина. Абсолютная. Мир будто сжимается. Потом раздается звук. Не из горла. Изнутри.

Я не верю. Не понимаю. Не хочу.

— Нет… — хриплю. — Нет, нет, нет, нет, НЕТ!

Руки хватаются за простыню, срывают ее. Тело бьется, как в припадке. Я не помню его лица, но я чувствовала его. Он был. Он был во мне! Как он мог исчезнуть?

— Вы лжете! — кричу. — Вы все врете! Это неправда! Это… это сон! Кошмар! Я чувствую, что он жив. Куда вы дели моего сына?

Слезы душат. Голос срывается. Я пытаюсь подняться, ухожу в сторону, падаю. Егор успевает поймать. Держит крепко. Говорит что-то, но я не слышу.

Жить не хочется. Зачем? Ради чего? У меня ничего нет. Я никто. Без имени. Без памяти. Без ребенка.

— За что мне это? — шепчу в его плечо. — Я не смогу…

Он сжимает меня крепче. Не как врач. Как человек. Как мужчина, который может защитить, дать опору под ногами.

Но даже его тепло не греет. Я в ледяной пустоте.

И сердце не хочет дальше биться.

В груди что-то рвется. Как будто я бежала сквозь стены, а теперь пустота. Не просто боль. Не просто шок. Это, как если бы меня развернули наизнанку, вытащили все живое и оставили дышать воздухом без легких.

Я закрываю глаза. И вижу.

Не лицо. Не место. Только движение. Я бегу. Крепко обнимая живот, в котором бьется крохотная жизнь. Это не страх за себя. Это страх за него. Я сбежала. Я знала, что за нами идут. Что кто-то хочет забрать. Я не понимаю, кто. Не помню, откуда. Но знала, что, если не сбегу — он погибнет.

Я пряталась. Не знала даже, мальчик или девочка. Но все нутро кричало — сын. Мой сын. Я хотела его. Единственное, что было моим по-настоящему. Тот, ради кого я дышала. И теперь его нет?

Я хватаю Егора за ворот халата:

— Он точно умер? — шепчу, как безумная. — Ты уверен?

Он смотрит в глаза. И просто кивает. Медленно. Молча.

Я сжимаю зубы, и по щекам катятся новые слезы. Горькие. Соленые. Настоящие.

— Можно… — выдыхаю. — Можно… я хотя бы его увижу?

Молчание. Горинов не сразу отвечает. Это длится вечность.

— Его… уже нет, — тихо произносит он. — Его тело… было передано в морг, как у неопознанного. По протоколу. Мы не знали вашего имени. Не было документов. Не было возможности…

Я не слышу остального. Только глухой звон в ушах. Его даже не осталось. Как будто и не было. Даже попрощаться нельзя. Даже коснуться.

Это не боль. Это невыносимо.

Я открываю рот, но крик застревает в горле. Я бью Егора кулаками в грудь, слабо, бессильно, как ребенок. А потом просто падаю в него, как в бездну.

— Забрали… — шепчу. — Они все забрали…

Я всматриваюсь в его лицо сквозь слезы, через искажение боли, сквозь внутренний крик и холод. И тихо, почти беззвучно, задаю последний вопрос, на который он не сможет ответить: