Ты (не) должна знать о сыне

Глава 9 Егор

Разговор с пациенткой выбивает меня из колеи. Я выхожу из палаты и чувствую, как горло сжимает. Будто наглотался воды и не могу вдохнуть. Воздух в коридоре густой. Свет режет глаза. Я иду в ординаторскую, но шаги раздаются, как по воде. Тяжелые. Глухие.

Я сказал ей, что малыш умер.

И это была ложь. Сознательная. Хладнокровная. Горькая и болезненная. Я никогда раньше не лгал пациентам. Даже детям. Даже когда диагноз звучал, как приговор. А теперь… теперь я не просто соврал. Я унес у нее последнее. Надежду. Ее вопрос: "Зачем жить?" И я ничего не ответил. Потому что не могу. Потому что не имею права пока.

Весь день я провожу на автопилоте. Обход, осмотры, консультации. Говорю правильные слова, даю нужные назначения, но мыслями я в другом месте. В другой палате. Я отменяю две плановые операции. Честно признаюсь, что не готов. Коллеги смотрят с пониманием, но молчат. Знают, лучше не спрашивать.

После обеда появляется Света. Она улыбается, как будто ничего не произошло. Заходит легко, напоминая, что между нами было. Встает за спиной, кладет ладони мне на плечи. Ее прикосновение чужое, липкое, неприятное.

— Устал? — мурлычет она. — Я могла бы тебе помочь расслабиться. У меня выходной. Можем поехать ко мне… ванна, свечи, массаж…

Я встаю. Резко. Ее руки слетают с моих плеч.

— Света, хватит! Не сегодня.

— Ты теперь вообще не человек, а призрак, — раздраженно бросает она. — Все возле этой безымянной! С ума сошел?

Я смотрю на нее. Холодно. Слишком устал, чтобы злиться.

— Света, уйди. Просто оставь меня в покое.

Она уходит. Стук каблуков гремит по коридору, будто молотки. А я снова сажусь. Закрываю глаза. И все внутри замирает.

Я обещал себе не влезать в чужие жизни так глубоко. Но иначе нельзя. Потому что этот ребенок шанс. Ее шанс. И, черт возьми, мой тоже.

Ближе к полуночи появляется Сергей. Высокий, спокойный, в куртке нараспашку. Входит, как всегда тихо и точно, без лишних слов.

— Готов? — спрашивает меня.

Я киваю, но он не двигается. Смотрит.

— Ты выглядишь, как будто тебя катком переехали.

— Так себе комплимент, — сухо улыбаюсь и поясняю. — Не спал. Не ел толком. Не лгал никогда в жизни так, как сегодня.

Он подходит ближе, садится на край стола. Вытаскивает сигарету. Не закуривает, просто крутит в пальцах.

— Она поверила?

— Поверила. И сломалась. Внутри. Но благодаря этому я смогу их спасти.

— А себя? — тихо спрашивает Сергей.

Хороший вопрос. Болезненный.

— Себя потом. Сейчас главное малыш.

Сергей молчит. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда делаем. Все как обсудили. Камеры вырублены?

— В нужном секторе да. Полчаса у нас есть.

— Медсестра?

— Спит. Я добавил допинг в чай. Просто на всякий случай. Чтобы не проснулась от шороха.

— Ты ведь понимаешь, что это подсудное дело? — словно между делом интересуется Сергей.

— А убийство ребенка разве нет? — резко отвечаю я.

Он усмехается. Не весело.

— Не спорю. Просто хочу, чтобы ты понимал, во что влезаем.

— Я все понимаю, Серег. И все равно пойду.

Друг кивает. Поднимается.

— Пошли. Время не ждет.

Мы спускаемся в реанимацию. Слышу, как сердце стучит в ушах. Пульсирующий, давящий ритм. Ночная медсестра сидит, уткнувшись в монитор. Дыхание ровное. Спит.

Я открываю кувез. Тепло бьет в лицо. Там он. Малыш. Мой… нет, не мой. Ее. Их. Но сейчас он главное для меня. Моя ответственность.

Он дышит. Шевелит пальчиками. Тихо всхлипывает. Я накрываю его мягким одеялом, осторожно беру на руки. Он почти ничего не весит.

— Все будет хорошо, — шепчу ему.

Мы идем в пустую палату. Там лежит другой. Тихий. Мертвый. Отказник. Мать подписала бумаги. Его никто не ищет. Никто не вспомнит.

Я кладу тело в кувез. Смотрю на него секунду, в последний раз обдумывая свой поступок.

— Пошли, — говорит Сергей и берет малыша. Тот издает слабый звук, как будто чувствует перемену. Но я знаю, что поступаю правильно. Сергей с женой позаботятся о ребенке, как о своем.

Мы идем по коридору. Тени. Тишина. Слышны только наши шаги. Я чувствую, как мир замирает.

У черного входа стоит машина. Фары не включены. Внутри ждет Илья. Строгий, собранный. Видит нас и открывает Сереге заднюю дверь. Без слов.

Сергей садится. Я передаю ему ребенка. Тот укутан. Теплый. Живой.

— Береги его, — говорю.

— Все будет хорошо, — отвечает он.

Машина трогается. Бесшумно. Исчезает в темноте.

А я стою. На крыльце. Один.

И впервые за долгое время дышу.

Но ненадолго.

К утру, когда небо еще только начинало сереть, в ординаторскую снова входит он. Мужчина в идеально сидящем костюме, с тяжелым взглядом, от которого в горле пересыхает. Он не улыбается.

— Доктор Горинов, — произносит с тем самым вежливым хрустом, под которым всегда что-то ломается. — Я зашел узнать… выполнили ли вы мою просьбу?

Я смотрю на него долго. Спокойно. Слишком спокойно для человека, который недавно нарушил закон.

— Все сделано, — говорю. — В лучшем виде.

Он кивает. Ровно один раз. Достает перчатки, неспешно надевает. Но не уходит.

— А Эва? — спрашивает, будто между прочим.

Я хмурюсь.

— Простите, кто?

— Ну девушка. Мать мальчика. Она выжила? Я могу ее увидеть?

Я медлю с ответом. Не моргаю. Не шевелюсь. А потом медленно качаю головой.

— Она в тяжелом состоянии. Послеоперационное осложнение. Кома, — вру уверенно, даже не моргнув глазом.

— Плохо, — сухо говорит он. — Очень жаль. Я рассчитывал, что смогу… забрать ее.

— О выписке говорить слишком рано, — добавляю, глядя прямо ему в глаза. — Девушка еще не пришла в себя.

Он щурится. Как будто читает между строк. Но ничего не говорит. Разворачивается и уходит.

А я остаюсь. Наедине с собой. С тяжестью на груди и глухим знанием, что теперь назад пути точно нет. И только новое имя появляется в моем сознании. Эва… Ей идет.