Ты (не) должна знать о сыне

Глава 10 Эва

Я открываю глаза. Или не закрывала? Кажется, я просто лежала в этом странном полусне, где ни звука, ни движения, только гул в голове и боль в теле.

Мир вокруг не меняется. Та же белая палата. Те же ровные линии штор. Те же звуки капельницы. Только внутри что-то другое. Словно пустота наполнилась свинцом. Я чувствую вес. Не физический, другой. Внутренний. Как будто на меня что-то навалилось, и я не могу выпрямиться.

Дышать тяжело. Не от боли. От того, что не знаю, зачем вообще продолжаю дышать.

Он сказал, что ребенок умер.

Эти слова крутятся в голове, как заклинание. Я вспоминаю, как шептала: «Как мне жить?.. Зачем?..» И теперь сама себе удивляюсь. Потому что живу. Значит, что-то меня все же держит. Или кто-то.

Я медленно приподнимаюсь, опираясь на локти. Все тело протестует. Швы тянет. Жжение внутри. Каждое движение причиняет дискомфорт. Но я двигаюсь. Значит, могу.

Дверь приоткрывается. Медсестра. Молодая, аккуратная, с голосом, словно у няни из старых фильмов.

— Доброе утро, солнышко, — говорит она. — Вы уже встали? Какая вы у нас упорная. Но сейчас нужно лежать. Врач скоро придет, и все обсудите.

— Я хочу знать… — начинаю, но она перебивает:

— Вам нельзя волноваться. Все постепенно. Вы еще очень слабы. Может, водички? Или бульончика?

Я смотрю ей в глаза. Они теплые. Чересчур. Слишком мягкие. Как будто она боится, что я начну кричать. Или спрашивать то, что нельзя.

— Мой ребенок… — выдыхаю. — Мне кажется, что он не умер.

Она опускает взгляд. Долго роется в подносе, поправляет салфетки, как будто ищет правильный ответ.

— Доктор Горинов все расскажет. Он скоро зайдет. Потерпите чуть-чуть.

Она выходит. Я слышу, как закрывается дверь. Тихо. Почти по-кошачьи. А мне в лицо будто холодом ударило. Это ощущение… Как будто что-то не так. Как будто все слишком гладко. Слишком аккуратно. А значит фальшиво.

Слышу шорох в коридоре. Голоса. Женский старший, грубоватый. Похоже, санитарка. И еще чей-то смех.

— Та, из четвертой, — говорит кто-то. — Уж больно за ней врач бегает. Горинов. Даже не уходит домой. Будто боится, что ее украдут.

Смех. Щелчок двери. Я замираю.

Что значит боится, что украдут?

Почему он здесь все время? Почему никто мне ничего не объясняет? Почему я… ничего не помню, но внутри все сжимается каждый раз, когда заходит разговор о нем? О ребенке? О прошлом?

Я зажмуриваюсь. И тогда вспышка. Резкая. Короткая. Мужчина. Костюм. Холодные глаза. Голос низкий, ровный, жесткий:

«Она не должна знать. Ни о чем.»

Я вскидываю голову. Пот капает со лба. Сердце бьется, как после бега. Кто это? Откуда он? Почему я боюсь, только вспоминая этот голос?

Что-то происходит. Что-то страшное. И все, что я знаю точно — мне не говорят правду.

Я не знаю, кто я. Но я точно знаю, что была готова на все, чтобы защитить своего ребенка.

И если у меня осталась хоть капля воли я выясню все.

Что случилось. Кто я.

И где мой сын.

Потому что он жив. Я чувствую это. Не головой, а душой. Сердцем. Материнским нутром. И никакие слова, никакие "он не выжил" не заставят меня поверить в обратное.

Он где-то есть. Он дышит. И ждет меня. Я не знаю, как, но найду его. Я доберусь до правды. Пусть тело мое слабеет, пусть память молчит, но я вырву эту истину у всех, кто ее прячет.

Никто меня не остановит.

Ни ложь. Ни страх.

Дверь снова приоткрывается. На этот раз медленно. Осторожно. Я сразу узнаю его шаги. Он входит без слов, но с тем выражением, от которого внутри начинает дрожать что-то непонятное. Егор Горинов.

Он опускается на стул рядом с кроватью, кладет папку на колени, смотрит на меня. Тихо. Как будто ждал этого взгляда.

— Правда… что вы не уходите домой из-за меня? — спрашиваю вдруг. Сама от себя не ожидала. Но мне нужно знать.

Он не отводит взгляда. Не придумывает отговорок.

— Правда, — отвечает просто и так же спокойно. — Не ухожу.

— Почему? — шепчу. — Что во мне такого? Я ведь даже не знаю, кто я.

Егор опускает глаза на свои ладони, будто ищет ответ между пальцами. Потом поднимает взгляд. Он серьезен. Очень. Без тени флирта, без желания обнадежить.

— Потому что ты находишься в опасности. А я пока не знаю, как тебе помочь.

Мое горло сжимается. Я не знаю, как реагировать. Эти слова… Я не заслужила их. Или заслужила, но давно. Когда еще помнила, кто я.

— Но я же… никто. Пустое место. У меня даже имени нет.

— Эва, — говорит он. Тихо. Уверенно. Как будто отдает мне что-то, что я потеряла.

Имя входит в меня, как капля в сухую землю. Не больно. Мягко. Но с потрясением. Я моргаю. И вспышка, как искра.

Банка с вареньем. Маленькая комната. Девочка на подоконнике. Женский голос:

— Эва, ты опять все раскидала! Иди сюда!

Сердце резко сжимается. Я хватаю Егора за руку.

— Меня звали Эва? Я была… девочкой? На кухне. Там… был подоконник, и банка… варенья?

Он кивает. Осторожно, чтобы не спугнуть.

— Значит, память возвращается. Это хорошо.

Я хватаюсь за это чувство. Как за канат в темноте. Впервые с момента пробуждения мне не просто страшно. Мне интересно. Мне важно.

— Егор… если я вспомню больше, вы мне скажете правду? Всю?

Он смотрит на меня долго. А потом тихо отвечает:

— Если ты будешь готова. И если я пойму, что это не навредит тебе.

Я хочу возразить. Кричать, что мне уже хуже не будет. Но не могу. Его голос спокоен. В нем нет страха. Только… боль. Как будто он сам что-то потерял. Или кого-то.

Я откидываюсь на подушку. Но внутри что-то меняется. Я больше не пустая. Я — Эва.

И кто бы ни был этот человек рядом, он не боится моей боли. А значит, я смогу выжить. И вернуть себе все, что отняли.