Ты (не) должна знать о сыне

Глава 11 Егор

Она снова смотрит мне в глаза. Я чувствую, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Та, от которой никуда не деться. Не страх, не вина. Скорее, невозможность. Невозможность сказать ей правду, не разломав ее.

Эва.

Я называю ее по имени, и это звучит правильно. Как будто это имя давно жило во мне, просто я ждал момента, чтобы отдать его обратно. Она вслушивается. Как в музыку. И я вижу, что в ней что-то сдвинулось.

Я не спал полноценно уже несколько суток. Тело просит отдыха, но я не позволяю. Мозг работает на износ. Все держится на автоматизме, как на костылях. Но только не рядом с ней. Рядом с ней все становится острее. Честнее. Неизбежнее.

Я хочу сказать больше. Хочу рассказать, что ребенок жив, что он в безопасности, что я лгал ей, потому что иначе нас бы не отпустили. Но не могу. Пока не могу. Еще не время.

Потому что каждое ее слово, как шаг на тонком льду. Одно неверное движение, и все провалится. И я с ней. У нас нет выбора. Эва еще не знает, но мы уже крепко связаны. Намертво.

Я встаю, поправляю простыню на ее плече. Она не отводит взгляда. Пристально смотрит мне в глаза, словно хочет что-то сказать, но не решается.

— Я буду рядом, — говорю тихо. — Пока ты не вспомнишь все. Пока ты не вернешь себе себя.

И, возможно, тогда я тоже верну себе хоть что-то.

Выхожу из палаты. За дверью привычный свет коридора, запах антисептика, голоса медперсонала. Но все это приглушенное. Фоновое. Главное за дверью. Главное — Эва.

А я на грани. Но еще держусь. Не могу рисковать. Ее состояние нестабильное. Я боюсь оставлять Эву надолго. Медперсонал не уследит, слишком большая загруженность. А если с ней что-то случится, я себе никогда не прощу.

Илья приходит под вечер. Не звонит заранее, а пишет сообщение. Он знает: если я свободен, сам выйду к нему. Если не выйду, значит, пока некогда. На этот раз я выхожу.

Мы садимся в маленький кабинет, который мы называем "морг для разговоров". Окно заклеено старыми рентгеновскими пленками, стол облезлый, чай кипяток с привкусом труб.

Илья молчит, пока наливает себе в пластиковый стакан. Только когда ставит его на стол, говорит:

— Что у тебя?

— Пока ничего интересного, — пожимаю плечами и киваю на его планшет.

— Лучше скажи, что у тебя.

Он открывает устройство, быстро пролистывает несколько экранов, потом разворачивает его ко мне.

— Про Эву — почти ничего. Такое ощущение, что ее никогда не существовало. Ни медстраховки, ни соцрегистраций, ни трудовой. Ни прописки, ни образования. Ничего.

Я смотрю на экран, и в груди поднимается тугой клубок. Не страх. Злость. Она же живая. Настоящая. И не может быть никем.

— Ее не было? — спрашиваю тише, чем хотел.

— Была, — уверенно отвечает Илья, — но как будто подчищали. И не на коленке, а профессионально. Стерто по всем каналам. Удалены следы. Очень грамотно работали. А вот Козырь совсем другая история.

Илья делает паузу, включает другое окно.

— Его имя всплывает в связке с частной клиникой. Репродуктивные технологии. Суррогатное материнство, донорство, все по верхам. Внешне все легально. Но я нашел пару жалоб от анонимов. Пропадали девушки. Все были одинокими. Без семей, без родственников, никто их не искал. Понимаешь, к чему я?

Я откидываюсь на спинку стула. Стены будто сжимаются. Кабинет маленький, душный. Или это я задыхаюсь?

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спрашиваю, глядя в глаза.

— Я думаю, что эта девочка могла быть сурмамой, — отвечает он. — Ее не искали, потому что она изначально была "вне системы". Удобная. А теперь вышла из-под контроля.

— Тогда почему ребенок оказался не нужным? — мой голос шершавый. Пальцы сжимаются в замок.

Илья пожимает плечами:

— Может, заказчик отказался. Может, что-то пошло не так. А может, ребенок не тот. Мы не знаем. Пока.

Я киваю. Слишком медленно. Слишком глухо. Голова гудит, как после удара. Сердце рвется вперед, но я держу его, чтобы не сорваться. Сейчас не время.

— Ладно. Спасибо тебе, — говорю я и протягиваю другу руку.

Он смотрит внимательно и все же пожимает.

— Ты выглядишь паршиво.

— Спасибо за комплимент, — хриплю и пытаюсь усмехнуться. — Как там мальчишка-то?

Улыбка Ильи едва заметная, но настоящая.

— Аленка назвала его Егором.

Я замираю. Сердце на секунду спотыкается. Как будто это имя сказано впервые. Не мной. А кем-то, кто имеет право на нежность.

— Почему именно так? — едва слышно спрашиваю.

— Традиция, — хмыкает Илья. — У Сереги сын Сергей. У меня — Илюшка. У тебя, значит, будет Егор Егорыч.

На губах появляется улыбка. Первый раз за день.

— Поможешь с документами?

— Все будет в лучшем виде, — кивает Илья. — С таким папашей, как ты, у малого будет броня потолще, чем у бронетранспортера.

Я смеюсь. Тихо. Почти по-настоящему. И впервые не чувствую себя преступником. Все на благо. Надеюсь ненадолго.

— Нужен будет твой паспорт.

— Ну это без проблем, — кивнул я, хотя внутри все обрывается. Слово "папаша" до сих пор гудит в голове, как удар по металлу. Но мальцу нельзя быть без документов. Мало ли что случится, нужно перестраховаться.

— Тебя может домой отвезти? Поешь и поспишь по-человечески, — предлагает Илья.

Я смотрю в пол, потом на свои руки — вены вздуты, кожа сереет. Все внутри трещит по швам.

— Да не могу я, — говорю глухо. — Если этот Козырь придет к ней?

— Ты что, охранник теперь? — хмуро бросает он, но без злости.

Я поднимаю глаза. В голосе почти нет эмоций. Только усталость и упрямство.

— Я уже не знаю, кто я. Но эту девочку я в обиду не дам. Как и ее малыша. Это теперь не обсуждается.

Илья смотрит с секунду. Потом выдыхает, как будто сдавшись.

— Ладно. Дело твое. Только держись, слышишь?

Я молча киваю. Понимаю. Все понимаю. Только не уверен, сколько еще выдержу.

— Я поехал. Если появится инфа — наберу, — говорит он и встает. На выходе задерживается в дверях. — Береги себя, Горин.