Ты (не) мой муж

Глава 8

Динара

Минуты две, а может, пять — я не считала — после ухода двойника в доме стояла тягучая, давящая тишина. Я старательно делала вид, что ничего не случилось. Не хотела начинать этот разговор. Не хотела касаться этой раны, которую он так грубо вскрыл. Но прекрасно понимала — избежать не удастся. Я так отчаянно пыталась скрыть его от них, уберечь, но не смогла. Разве я не просила, не умоляла его уехать? А он? Конечно же, не послушал.

— И давно? — спросил свекр, не отрывая взгляда от мерцающего экрана телевизора, где беззвучно двигались картинки. Его голос был ровным, но в нём висела тяжесть невысказанного.

Свекровь лежала, прикрыв глаза, но я знала — она не спит. Она вся — слух и ожидание. Дети заперлись в комнате. Маина была разбита, и мне ещё предстоял с ней тяжёлый, болезненный разговор.

— Примерно неделю, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и принялась массировать маме ступни. При скачках давления у неё всегда леденели ноги, и это простое, привычное действие стало моим якорем в море нахлынувших эмоций.

— Как вы встретились? — прошептала мама, открыв глаза. В них стояли слёзы — те самые, увидеть которые я боялась больше всего. Я знала, что с его появлением всё полетит в тартарары. Так и случилось.

— В тот вечер… когда нас чуть не сбила машина. Мы тогда с мороженым домой возвращались.

— Это он? — голос свекра стал резче.

— Да, пап. У него что-то с тормозами случилось, а впереди люди переходили. Он вырулил в сторону, но в темноте нас не разглядел. Сначала я… я тоже подумала, что это… Адам, — выдохнула я, и память накрыла с головой: свет фар, острый страх за детей, и затем — удар в самое сердце. Его лицо. Если бы не оцепенение от ужаса, я бы, наверное, бросилась к нему. К счастью, разум вовремя включил трезвость. Присмотревшись, я сразу поняла — не он. Пусть черты те же, но для меня между ними была пропасть. Целый мир.

— А потом?

— Потом, мама, в торговом центре. Я шла навстречу вам, а вы выбирали шарики детям, я увидела, как он поднимается по эскалатору прямо к вам. Тогда я впервые помешала вашей встрече. Затащила его в первый попавшийся магазин, — горькая усмешка сорвалась с губ. — Отчаянно пыталась его прогнать.

— Ты успела узнать его? Какой он? — мама вцепилась в мою руку, и её пальцы были холодными и цепкими.

— Мама, я не знаю, какой он! И знать не хочу! — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. В нём выплеснулась вся накопившаяся за неделю ярость и бессилие. — Это не наш Адам и никогда им не будет! Это совершенно чужой человек, и он нам не нужен!

— Хорошо… хорошо, — слабо кивнула она, отвернулась к стене и прикрыла глаза. Но это «хорошо» было капитуляцией лишь на словах. В нём я слышала тихое, упрямое несогласие. Папа же, не сказав больше ни слова, вышел во двор — его молчание было красноречивее любых возражений.

Я понимала, о чём они думают. В их горе появилась призрачная, мучительная надежда. Найти в этом двойнике черты сына, отражение, эхо. Но это было неправильно. Неправильно и предательски — искать замену. Будь он похож на Адама как две капли воды, я не смогла бы принять его как него. Рано или поздно им придётся с этим смириться. И эта мысль причиняла новую боль — ведь мне предстояло стать тем, кто отнимет у них эту соломинку.

В голове проносились обрывки последней недели. Тот первый вечер: как я, собрав всю волю в кулак, увела детей, стараясь идти ровно, хотя ноги подкашивались. Я возненавидела этого мужчину в тот же миг. За его лицо. За то, что он стал живым, дышащим напоминанием о том, чего больше нет. Ходячим проклятием для моей и так едва держащейся семьи.

Я думала, что это конец. Галлюцинация, которая больше не повторится. Но он появился у сада. Просто стоял и ждал. Я убежала, но от собственных мыслей не убежишь.

А потом — тот вечер, когда он шёл за мной по темной улице. Страх тогда был холодным и липким. И папа, вышедший на мой голос… Нас чуть не поймали. А он… он смотрел на меня таким взглядом, что по коже бежали мурашки. Наглый, пристальный, полный какого-то непонятного ему самому желания. А этот поцелуй в руку… Это было уже за гранью. Он вёл себя как одержимый, и это бесило, сводило с ума.

И все мои надежды, что он просто исчезнет, рухнули сегодня в магазине. Как будто нарочно, будто злой рок привёл его туда, чтобы предстать перед моими детьми. И они… они, конечно, поверили. Особенно Маина. Она помнила. Помнила папины объятия, его смех, его любовь. Она так по нему скучала. И вот перед ней — он. Её папа.

Как же я ненавидела его в эту секунду! Ненавидела всей душой за эту жестокую иллюзию, за боль в глазах моей дочери.

Сделав глубокий, дрожащий вдох, я пошла в детскую. Лучше сейчас. Сразу. Закрыть эту тему, пока она не разъела их детские сердца ещё сильнее. Если он завтра придёт… Чтоб он… чтоб он провалился сквозь землю по дороге! Чтоб его родители забрали его обратно, куда подальше! Чтоб он… А-а-а!

— Тук-тук, — заглянула в полутьму комнаты. Маина лежала на кровати, свернувшись калачиком, а Амин сидел рядом и старательно, по-взрослому, гладил сестру по плечу.

— Мамочка, Маня плачет, — грустно сообщил сын, и его большие глаза смотрели на меня с грустью.

— Солнышко моё, — присела на край кровати, и в тот же миг меня обхватили тонкие, горячие руки дочери. Она впилась в меня, как тонущий в соломинку.

— Почему он не папа? Почему? Я так просила его вернуться… Я так скучаю, — её рыдания были беззвучными, от этого ещё более душераздирающими. Тело её мелко дрожало. Со дня похорон я ни разу не видела её в такой истерике. Она держалась, как взрослая. А этот человек своим появлением обрушил всю её хрупкую детскую защиту.

— Папа не виноват, милая, — прошептала я, гладя её по влажным от слёз волосам и целуя в висок. — Если бы он мог, он бы вернулся к нам в мгновение ока. Но это не в его силах. Зато его любовь — она с тобой навсегда. Он любит свою Маню больше всего на свете.