Ты (не) мой муж

Глава 9

Мороженое с хлебом… Я часто его ела. Дурная, странная привычка, но мне так нравилось больше всего на свете. Когда мы только общались по телефону, ещё до свадьбы, я как-то обмолвилась об этом. Он долго смеялся, не веря, что такое сочетание вообще возможно.

И вот после свадьбы, буквально на следующий день, он повёз меня в кафе — «посмотреть на это чудо собственными глазами». Сидел напротив, с вызовом глядя, как я спокойно мажу мороженое на мягкий мякиш и отправляю в рот. Ждал, что я скорчу гримасу. Но я ела с таким искренним удовольствием, что его недоверие сменилось чистым любопытством.

— Ладно, — сдался он. — Но только с закрытыми глазами.

Он зажмурился, попробовал… и его лицо озарила медленная, удивлённая улыбка.

— Необычно, но… чёрт возьми, вкусно! — воскликнул он, открыв глаза. — Дина, это же шедевр! Всё, точка. Отныне мороженое едим только так. Это будет… нашей семейной традицией. Договорились?

— Ты собрался делать традицией такую глупость? — рассмеялась я тогда, глядя на его серьёзное, озарённое внезапной идеей лицо.

— И вовсе не глупость! — он размахивал ложкой, как дирижёрской палочкой. — Я представил, как мы сидим все вместе — я, ты, наши будущие дети — и уплетаем это за обе щёки. И у меня… понимаешь, мурашки. Это самая моя большая мечта сейчас. Самая простая и самая правильная.

И он сдержал слово. С того дня мы ели мороженое только с хлебом. Он свято блюл этот ритуал. Нашу Маину он приучил к этому с первой ложки прикорма. А вот Амина… Амина не успел.

Я переложила спящего сына в его кроватку, поцеловала в макушки обоих детей, чьё дыхание теперь стало ровным и спокойным, и вышла из комнаты. Родители уже ушли к себе. Сейчас их лучше не трогать. Оставить наедине с мыслями, с горем, которое сегодня всколыхнулось с новой силой. Если маме станет плохо, папа позовёт.

А я пошла к себе в спальню. Беззвучно закрыла дверь. Подошла к комоду, где в резной рамке стояла фотография с человеком у которого самая светлая улыбка на свете. Я взяла её в руки, и холодное стекло будто обожгло пальцы. Подошла к окну, встала в темноте, и лунный свет упал на его лицо.

Широкая, беззаботная улыбка до ушей. Азартный, почти озорной блеск в карих глазах. И любовь. Даже снимок передавал это чувство — оно буквально излучалось от него. Адам был… солнечным. Таким тёплым, что к нему тянулись все. Простым, искренним, не ведавшим, что такое настоящая злоба или зависть. Иногда даже слишком наивным для этого жестокого мира. Он был моим солнцем.

Мы прожили в браке пять лет. Счастливых, лёгких, полных смеха лет. Сначала родилась Маня — его принцесса, которую он носил на руках, качал до упаду и баловал так, что я только руками разводила. Потом — Амин. Наш мальчик, его гордость. Ему был всего годик, когда… когда мир перевернулся.

Мне не стоило тогда отпускать его с друзьями. Я чувствовала. В животе всё сжалось в холодный комок, когда он, уже одеваясь у двери, обернулся и крикнул: «Скоро вернусь!» Мне стоило схватить его за руку. Удержать. Придумать любую причину. Но я лишь улыбнулась в ответ. У нас были идеальные, доверительные отношения. Я никогда не устраивала истерик из-за его частых встреч с друзьями. Он всегда возвращался до полуночи, пахнущий вечерним ветром и принося с собой смешные истории.

Но в тот вечер он не вернулся.

Как сейчас помню тот ночной, пронзительный звонок. Холодный, металлический голос из трубки, сообщивший о «тяжёлом ранении». Помню белую, ослепительную боль в голове, когда мы втроём — я и его родители — мчались в больницу. Помню, как мы, словно живые баррикады, подпирали двери в операционную, пытаясь силой воли удержать его там, на этом свете.

Рядом стояли его друзья. Бледные, растерянные, с пустыми глазами. Один из них, самый близкий, с трудом выдавливал слова, глядя куда-то мимо нас:

— Мы просто сидели, пили безалкогольное… Рядом трое, уже сильно пьяные… начали приставать к официантке. Мы пытались Адама удержать, умоляли не лезть… Но ты же его знаешь. У них был нож… и… вот.

— Он правильно поступил, — сквозь слёзы, но с гордостью выдохнула свекровь. — Будь иначе, я бы сама его отругала. Он просто… должен был быть осторожнее.

Я не могла вымолвить ни слова. В горле стоял ком, а в ушах — навязчивый, монотонный гул. Я только молилась. Шёпотом, в сознании, в душе — выменивая у небес, у судьбы, у всех сил на свете его жизнь. Умоляла.

Врач вышел усталый, с потухшим взглядом. «Впал в кому. Шансы… есть».

Три дня. Семьдесят два часа агонии. Мы приходили, сидели у его постели, разговаривали. Говорили о детях, о планах, о глупом мороженом с хлебом. Просили, умоляли вернуться. Он лежал тихий, чужой, опутанный проводами и трубками. И он… решил иначе.

Я была рядом в ту последнюю секунду. Когда монотонный пик аппаратов сменился пронзительной тревогой. Его глаза — его прекрасные, тёплые глаза — на миг приоткрылись. В них не было боли. Была ясность. И бездна такой нежности, что у меня сердце ёкнуло надеждой: «Всё, он с нами!»

Но вместо этого он вдруг, с нечеловеческой силой для своего состояния, вцепился в мою руку. Его пальцы были холодными. Он что-то шептал, губы едва шевелились. Я склонилась так низко, что почувствовала его слабое, прерывистое дыхание на своей щеке.

— Позаботься о маме и папе… — каждый давался ему с невероятным трудом. — Не бросай их…

И на этом его взгляд застыл. Рука разжалась. Тишина, воцарившаяся после отключения аппаратов, была оглушительней любого крика. А мой крик… наверное, его слышали на другом конце города. Он не подумал обо мне. Не подумал о детях, которые остались без отца. Он подумал о своих родителях и… ушёл. Бросил.

Я ненавижу его за этот последний, эгоистичный выбор. За то, что оставил меня одну тащить эту ношу. Но ненависть эта — жалкая, беспомощная искорка в океане любви, которая до сих пор живёт где-то глубоко внутри, обжигая и не давая забыть ни на один день.

____________________________
Злата Зорич
"Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…" (16+)
https://litnet.com/shrt/2g8D
Он хотел, чтобы я не просто смирилась с появлением второй жены, но ещё и прислуживала ей. И всё это только потому, что мне так и не удалось родить ему сына…Побег стал единственным шансом выжить. Но прошлое не уходит бесследно.