Ты (не) мой муж

Глава 10

С утра в доме началась непривычная, нервная суета. Мама, будто заведённая, металась из комнаты в комнату, сметая пыль, переставляя вазы, поправляя уже идеальные шторы. От вчерашнего недомогания, казалось, не осталось и следа — ею двигала какая-то лихорадочная энергия. Отец пребывал в том же состоянии — молчаливом, но сосредоточенном, помогая ей или просто следя за процессом. Они съездили в магазин и вернулись с огромными, переполненными пакетами.

Я смотрела на них и чувствовала растущее внутри бессилие. Мои слова, мои осторожные попытки напомнить, что этот человек — чужой, разбивались о глухую стену их надежды. Они не хотели слушать. Не хотели принимать эту простую, жестокую правду.

Возня мамы дала свои плоды: уже после обеда она едва держалась на ногах, побледнев, и часто прикладывала ладонь к виску. Но даже чувствуя, как подскакивает давление и ноет поясница, она не могла остановиться. И я, которая клялась, что пальцем не пошевелю ради этого ужина, в конце концов тяжко вздохнула и взяла всё на себя. Другого выхода не было. Я не могла позволить ей надорваться. Мама не виновата. Виноват он, со своим проклятым, знакомым лицом.

Даже дети были на взводе. Ближе к вечеру они, по собственной инициативе, переоделись в нарядные вещи и уселись у окна в гостиной, не сводя глаз с калитки. Родители не отставали — папа то и дело поправлял свою одежду, мама бесконечно гладила скатерть. А я, наблюдая за этой сценой, злилась всё сильнее. На их глупую, трогательную и такую опасную надежду. На его наглость. На всю эту абсурдную ситуацию.

И вот раздался стук в ворота — чёткий, уверенный. Папа вскочил, нервно провёл рукой по седым волосам, обменялся с мамой быстрым, полным смысла взглядом и, получив её кивок, направился встречать. Дети прилипли к окну, а за их спинами, опираясь на спинку кресла, замерла мама, затаив дыхание.

Дверь открылась, и первым вошёл он. С пакетами в руках, как полагается гостю. Дети и мама мгновенно окружили его, создав живой, тёплый круг, в который мне не хотелось входить.

— Здравствуйте, — улыбнулся он.

И эта улыбка — вот что резануло меня сразу. Улыбка Адама была лёгкой, солнечной, чуть смущённой. У этого человека улыбка была иной — более сдержанной, с лёгкой, едва уловимой напряжённой искоркой в уголках губ. Она не освещала всё вокруг, а скорее… оценивала.

— Здравствуй, — прошептала мама, и в её голосе дрогнули все струны материнской нежности. — Проходи, присаживайся. Мы ждали.

— Да, ждали! — звонко подхватила Маина.

— И я ждал этой встречи, — сказал он, приседая на корточки, чтобы быть на одном уровне с детьми. — Вот, держите. Не знаю, что вы любите, но выбрал на свой вкус. Если не понравится — скажете, в следующий раз исправлюсь.

В следующий раз? Эти слова прозвучали для меня как вызов. Он уже планирует следующие визиты? Кто дал ему на это право?

— Мне нравится, — тихо, но с тёплой, заинтересованной улыбкой ответила Маня, разглядывая набор для рисования. — Я очень люблю рисовать. Спасибо вам.

— И мне! — закивал Амин, сжимая в руках коробку с моделькой машинки. — Я обожаю машины! Мы с дедушкой в гараже их чиним. Я помогаю! Я уже умею!

— Да? — его лицо озарилось искренним интересом. — Я тоже их обожаю. Машины — моя жизнь.

Он взъерошил волосы мальчику, и тот залился счастливым смешком.

— Может, присядем? — предложила мама, жестом приглашая в гостиную.

— Это вам, — он протянул пакеты родителям, а его взгляд на мгновение зацепился за меня, стоявшую в дверном проёме кухни. В нём читалось ожидание, вопрос.

Я ничего не сказала. Просто развернулась и скрылась на кухне, давая волю кипевшему внутри гневу. Не хочу его видеть. Не хочу слышать. Хочу, чтобы он исчез, растворился, оставив нас в покое с нашим горем, которое, кажется, только он и может усугубить.

Я возилась на кухне, механически выполняя привычные действия, и сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки разговора, смех. И тут я осознала нечто, от чего сердце сжалось странной, горькой болью: впервые за три года я слышала в голосах родителей такие нотки — живые, радостные, почти счастливые. Хоть ради этого стоило выдержать сегодняшний вечер. Ради этих мгновений ложного, но такого желанного для них покоя.

Накрыв на стол, я сделала глубокий, успокаивающий вдох и пошла звать всех. Картина, представшая передо мной в гостиной, ударила прямо в солнечное сплетение, лишив воздуха.

Родители сидели на диване, уставшие, но умиротворённые. Он — на полу, посреди ковра. А дети… Дети сидели по его бокам. Он держал в руках любимую книжку Маины с яркими иллюстрациями и что-то тихо, с разными голосами, читал. Маина ещё держала небольшую дистанцию, внимательно слушая, но Амин уже совершенно естественно прислонился к его плечу, полностью поглощённый историей.

Перед глазами всплыло воспоминание, острое, как нож: Адам, сидящий в той же позе, с Амином на коленях, а Маиной, прижавшейся к его боку. Он обнимал их обоих, а его голос, тёплый и весёлый, заполнял собой всю комнату.

— Всё готово, дочка? — голос мамы вернул меня в реальность.

Я встряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Да, стол накрыт. Маня, Мин, идём мыть руки и за стол, — сказала я детям, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и снова ретировалась на кухню. Каждое действие давалось с трудом, сквозь внутреннее сопротивление.

Вскоре все уселись за стол. Мама устроилась рядом с ним, а с другой стороны к нему же пристроилась Маина. Первым порывом было встать, взять дочь за руку и пересадить рядом с собой. Но это было бы грубо, некрасиво, да и я сама вчера дала негласное разрешение на это «знакомство».

— Кушай, кушай, — ворковала мама, подкладывая ему уже третий кусок пирога на тарелку.

— Всё, всё, я столько не съем, — отнекивался он с добродушной улыбкой. — Я не привык так плотно есть.

— Как же так? Разве к родителям не ездишь? — с лёгким, материнским укором спросила мама. — Мамина еда всегда самая вкусная.