Ты (не) мой муж

Глава 14

Переодевшись дома в удобные, мягкие спортивные штаны и простую футболку, я распустила тугую дневную косу и собрала волосы в небрежный пучок. Мой обычный домашний «прикид». Но мамин взгляд, встретивший меня на кухне, был красноречивым и полным упрёка.

— Мне незачем перед ним красоваться! — фыркнула я, гордо подняв подбородок.

— Упрямая, как ослик, — только и сказала она, закатив глаза.

Ужин для всех прошёл шумно и тепло. Мансур вёл себя так естественно, будто годами сидел за нашим столом, знал все семейные шутки и традиции. Он легко поддерживал разговор с отцом о машинах, терпеливо выслушивал мамины рассказы о соседях, не забывая при этом подкладывать детям лучшие кусочки. Одна я сидела, словно островок тихой бури, молча наблюдая за этим хаосом, в который плавно превратилась моя упорядоченная, скорбная жизнь.

Позже, уже в гостиной, он сидел на полу, окружённый детьми и игрушками. Играл с Амином в машинки, попутно комментируя что-то из новостей, которые смотрел папа и попутно кивая на вопросы мамы. Откуда в человеке, не имевшем своей семьи, такая поразительная способность быть одновременно здесь — для каждого?

— Мама, — позвала меня Маина, когда я нарезала яблоки сидя на диване. — Скоро у нас в саду утренник. Можно, чтобы дядя Мансур пришёл?

— Солнышко, у дяди свои дела, — начала я мягко, но твёрдо. — Он не может просто так бросить работу и…

— Нет, — спокойно, но чётко перебил меня Мансур. Он всё слышал. — Никаких дел нет. А если бы и были — я бы выбрал прийти на твой утренник. Так что, куколка, я обязательно буду. И буду хлопать громче всех.

— Правда? — глаза Маины загорелись таким чистым, безудержным счастьем, что у меня сжалось сердце. Она бросилась ему на шею.

Я послала в его сторону уничтожающий взгляд, но он… он взял и подмигнул мне. Нагло, при всех! При родителях моего мужа! Бесстыжий!

— И ко мне тоже! — потребовал Амин, топая ножкой. — Мне тоже хлопай!

— Конечно, приду и к тебе, — Мансур взял мальчика за руку и усадил к себе на колено. — Мы с Маней будем сидеть рядом и хлопать так, что все ахнут.

— Да, будем! — кивнула дочь, сияя. — К нам раньше кроме дедушки никто не приходил. Теперь никто не скажет, что у нас только дедушка!

Я резко прикусила губу, чтобы сдержать внезапно нахлынувшие слёзы. Дети бывают жестоки, сами того не ведая. Их простые слова могут ранить больнее любого ножа. Я знала, что им предстоит столкнуться с вопросами, с жалостью, с непониманием сверстников. Я готовилась к этому, готовилась быть их щитом и утешением.

Но они… они нашли другой выход. Сами. И имя у этого выхода — Мансур. И в этом факте была вся моя горькая, невыносимая правда, с которой я теперь осталась один на один.

Я подошла к окну, делая вид, что смотрю на темнеющую улицу, и быстро, украдкой, провела тыльной стороной ладони по влажным уголкам глаз.

— Динара, помоги-ка мне с кофе, — тихо сказала мама, осторожно касаясь моего локтя. Её прикосновение было тёплым и знающим.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. На кухне принялась механически насыпать в турку молотые зёрна. Руки слегка дрожали.

— Он не плохой человек, — так же тихо произнесла мама, стоя рядом и наблюдая за моими движениями. — Я вижу, как он смотрит на тебя. Это не взгляд одержимого или безумца. Это взгляд мужчины, который… нашел свой маяк.

— Мама, пожалуйста, — выдохнула я, и голос сорвался на шёпот. — Не надо.

— А для детей? Для нас? — её вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. — Ты видишь их? Видишь, как они ожили? Адам, где бы он ни был, никогда не хотел бы видеть своих детей такими… тихими. Такими взрослыми не по годам. Он был бы счастлив, видя их сегодняшние улыбки.

Слёзы наконец прорвались наружу. Я уронила ложку, и она со звоном упала в раковину.

— Я не могу, мама. Не могу его принять. Каждый раз, глядя на него, я вижу Адама. И понимаю, что это не он. И от этой лжи, от этого подобия… мне больно. Как будто его убивают заново.

Мама обняла меня крепко, по-матерински, прижав мою голову к своему плечу. Она пахла домашним хлебом и духами, которые любил Адам.

— Никто не говорит, чтобы ты забыла. Или заменила. Ты просто боишься. Боишься, что это будет похоже на предательство. Но это не предательство. Это… продолжение жизни. Той жизни, которую Адам так любил и которую хотел бы для вас всех.

Из гостиной донёсся громкий смех — это Мансур изображал, как заглохла воображаемая машина, а дети визжали от восторга. Звук был таким живым, таким чуждым нашему дому за последние три года.

Я поняла, что проиграла. Проиграла эту битву ещё до того, как она началась. Против общего молчаливого решения моей семьи у меня не было шансов. Оставаться злой и непримиримой — значило разорвать и без того хрупкую ткань нашего общего бытия, став изгоем в собственном доме.

Мансур сдержал своё слово. Я так надеялась, что он забудет, что найдутся неотложные дела в мастерской, что что-то случится и он не придёт. Глупая, наивная надежда.

Попросив коллегу подменить меня на моей группе, я, словно на эшафот, направилась в актовый зал. Ещё с порога, скользнув взглядом по заполненным рядам, я сразу его увидела. Он сидел чуть с краю, в строгой тёмно-синей рубашке, выделяясь среди пап в спортивных костюмах и дедушек с тросточками. Его лицо было непроницаемым, он внимательно осматривал зал — искал, оценивал обстановку. А когда наши взгляды встретились, его лицо преобразилось. Ослепительная, искренняя улыбка, от которой у меня внутри всё перевернулось.

Он похлопал ладонью по соседнему стулу — приглашающим, уверенным жестом. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как сдавливает грудь, и села рядом. Слишком близко. Его запах, его тепло — всё это вторгалось в моё личное пространство, вызывая привычную, горькую волну протеста.

— Ой, Динара, здравствуй! — к нам тут же пристроилась мама Оли, лучшей подруги Маины. Её любопытные глазки уже обшаривали Мансура с ног до головы. — Давненько твоего мужа не видели на утренниках. Помню, он приходил на первые выступления, когда Маина совсем крошкой была... — она улыбнулась, но в улыбке сквозило недоумение. Мол, где же он пропадал столько лет?