Ты (не) мой Сулейман

Глава 1. Тэрнэ рат (Молодая кровь)

Чайори – так мы называем ту, которой доверяют тайну.

Стань моей чайори. Я научу тебя отличать настоящее золото от фальшивого по звуку, гадать на монетах и понимать по глазам мужчины – спасёт он тебя или погубит. Покажу, как танцует огонь, когда его кормят травами мёртвых. Как двухтонные буйволы движутся под скрипку с грацией, от которой перехватывает горло. Как пахнет свечной воск на чужих пальцах – рыжеватый, пчелиный, тёплый, – когда эти пальцы касаются твоей шеи, и как от одного прикосновения можно потерять всё.

Я расскажу, как девушку продали за стадо мёртвых буйволов. Как мужчина, который купил её, оказался страшнее проклятия. И как его сын…

Его сын.

Если перехватит дыхание – значит, я рассказываю правильно.

Добро пожаловать в Джипсилэнд 🔥

впереди гифки и арты с героями, горячие цыганские страсти,

переворачивай страницу 💫

Пальцы пахли свечным воском, рыжеватым, густым, пчелиным, и лошадиным пóтом, горьковатым, мускусным, въевшимся в ладони до самой крови. Когда эти пальцы коснулись моей шеи, всё замерло внутри. Как замирает зверь, услышавший в темноте дыхание другого зверя. Бежать или остаться. Остаться или сгореть.

Нет. Не отсюда.

Отсюда: мёртвый буйвол посреди двора, раздутый, как чёрная туча, упавшая на землю и не сумевшая подняться. Мать Кэтэри на коленях перед ним. Воет. Не плачет. Воет тем звуком, который идёт не из горла, а из утробы. Из того места, где зарождается жизнь и куда первым приходит горе. Ноябрьский рассвет цвета грязного молока. Иней хрустит под босыми ступнями, и дорога через двор знакома каждой ступне, каждой косточке, каждому вдоху. Знаю всё, ещё ничего не увидев. У нас, Лэутари, знание приходит раньше глаз. Через пятки. Через кожу. Через ту древнюю, звериную часть крови, которую чужаки давно растеряли, а мы сберегли.

Нет. И не отсюда.

Раньше. Мне шесть. Фургон пахнет кедром и нафталином. Бабушка Дрина держит мою ладонь, ведёт жёлтым ногтём от запястья до среднего пальца, по линии, которую мы зовём дром-и-камэскро (дорога любви).

Ту биболдо, чайори (ты рождена для уплаты долга, девочка).

В её голосе хрустит что-то, как ветка под ногой.

Два сердца будут биться для тебя. И одно ты раздавишь.

Мне шесть. Вырываюсь, убегаю, залезаю на спину старому быку Нанó. Сижу до заката. Шкура пахнет рекой, глиной, мокрой травой. Кажется, так будет всегда.

Нанó мёртв теперь. Двести тридцать восемь чёрных тел на берегу отравленной запруды.

Прости, чайори. Боль не умеет ходить по порядку. Мечется, как лошадь в горящей конюшне, бьётся о стены, ищет выход, и выхода нет.

Сначала.

Меня зовут Патрина. На романи «патрин», это лист указатель, который кочевые цыгане клали на развилках, чтобы идущие следом знали путь. Знак. Судьба, написанная на живом.

Мне двадцать. Волосы чёрные, до пояса. Кожа цвета гречишного мёда, того тёмного, который горчит, потому что настоящий.

А глаза тёмно-зелёные. Не чёрные, как у всех Лэутари. Дерзко, нагло, колдовски зелёные. Дрина говорила: такие бывают у тех, в чьём роду есть лоховлица (русалка). Женщина воды, которая выходит на берег в полнолуние и забирает мужчин. Они не сопротивляются, потому что лоховлица по дороге ко дну дарит такое наслаждение, что смерть становится честной платой.

И одна деталь, чайори. Запомни, потому что скоро пригодится. Когда я вру, зелень в глазах гаснет. Чернота затекает в радужку, как чёрные чернила в чистую воду. Ни один человек не может определить, вру я или нет. Но глаза выдают. Тем, кто знает, куда смотреть.

Джипсилэнд, наша ферма. Двести гектаров вдоль Тисы. Ива прапрадеда Йоноши. Буйволы, которых он привёл из-за Карпат двести лет назад. И цирк. Фургоны, раскрашенные как лихорадочный сон, шатёр из ста лоскутов, скрипка младшего брата Пэтши, зеркальное платье, в осколках которого люди видят своих мёртвых.

Всё кончилось в одну ночь. Яд в запруде. Стадо легло. Полиция приехала и уехала, мы цыгане. Три дня хоронили. Дрина жгла кхам-и-мулéнгро (огонь мёртвых), и рыжий дым пах мёдом, и от этой сладости над трупами хотелось выть.

На четвёртый день отец произнёс одно имя.

Сулейман.

И заплакал.

Чайори, ты когда-нибудь видела, как плачет мужчина, ломавший подковы голыми руками? Две слезы. Тихие. Медленные. Каждая весит по килограмму, ползёт по небритой скуле и дрожит на подбородке, не капая, будто стыдясь самой себя. Сильнее этих слёз я никогда ничего не видела. Ни грозы над Тисой. Ни мать, воющую над Нанó. Ни пожар, сожравший цирковой фургон, когда мне было восемь.

Две слезы отца. Двести тридцать восемь мёртвых буйволов. Пятнадцать лет долгов. И одно имя, произнесённое вполголоса, как произносят слово бог.

Я знала, что будет дальше. Знание пришло, как всегда, через пятки, через кожу, через то место под рёбрами, где у женщин Лэутари живёт древняя птица, которая умеет видеть. Встала из-за стола. Подошла к отцу. Положила ладонь ему на затылок, там, где жёсткие чёрные с проседью волосы спускались к шее. Грубая тёплая кожа. Запах табака и сена.

Сказала тихо: я готова.

Он не поднял головы. Сжал мою руку и не отпускал, пока пальцы не затекли. А когда отпустил, под его ладонью осталась мокрая метка, и я знала: это третья слеза. Та, которую он уберёг от меня.

Дрина ждала меня во дворе. Маленькая, скрюченная, в чёрном платке. Ей восемьдесят, и она самая красивая женщина из всех, кого я знаю. Красота не юности, а знания. Каждая морщина у неё как строка из старой книги, которую нельзя прочитать дважды.