Ты ненадолго уснешь....

7

Отец Луис был закреплен за небольшой часовней в медицинском центре Вашингтона почти пятнадцать лет назад и за все годы ни разу не пожалел об этом «назначении». Где, как не здесь, в месте, где концентрация людского горя достигала наибольших высот, ему еще служить Богу и помогать принимать Его благодать страждущим?

Духовный кризис был неотъемлемым спутником двадцать первого века и позабыв Создателя, люди не знали с кем поделиться своей болью и страхами, но заприметив скромную дверь с простым католическим крестом, их будто, последним лучом озаряла надежда и растерянные лица представали перед падре. Поначалу, новые прихожане замирали в нерешительности, не в силах произнести ни слова, пока душа проходила некую акклиматизацию внутри часовни.

Но каждого, в итоге, «прорывало» и отцу Луису иной раз приходилось менять насквозь промокшую черную рубашку на сухую, благо, что он давно держал сменную одежду в нескольких комплектах.

И одно дело, если одежда промокала от слез, а совершенно другое — когда от холодного пота. Отец Луис был невероятно скромным и тихим человеком, который каждое мгновение просил у Создателя только, чтобы тот его укрепил в вере, которую, в иные дни, приходилось с силой удерживать в сердце.

Ведь если родные пациентов, или сами пациенты приходили сюда только со своими страхами перед болезнью и смертью, то немногочисленная паства из состава врачей и хирургов, изливала в редких исповедях на святого отца утаенные случаи врачебных ошибок, нарочитой халатности или отсутствия сострадания к неизлечимо больным, каясь в очерствении души.

Хорошо, если откровения сопровождались паузами, словно у «прихожанина» горло уже неделю от ангины болит, даже один затравленный взгляд давал надежду на то, что этот человек спасется через искреннее покаяние, но зачастую, священник замирал в неподдельном страхе за бедную душу, которая почти изжила в себе способность воспринимать чужое горе и неумолимо двигалась во тьму.

Зная насколько обманчива внешность и показная строгость, отец Луис не на шутку был встревожен в данный момент глядя на своего давнего друга Альберта Ванмеера.

Блестящий хирург, невероятно умный и мудрый человек с парочкой трудноискоренимых черт характера, нередко заходил в больничную часовню, тихим голосом выводил на свет грехи и сомнения. Бывало и так, что не произнеся ни слова, Луис, с невероятным пониманием и добротой устремлял свой взор на полного сомнений доктора, а тот уже и сам находит ответ на вопрос, с которым пришел. Стоило только проговорить все в слух и немного убавить свою гордость

Но сегодня случилось нечто исключительное.

В состоянии крайнего оцепенения и ужаса, Альберт Ванмеер призраком появился в часовне и тяжело опустился на ближайшую скамью, прямо около выхода. Он пришел сюда сразу после операции, даже не переодевшись, крепко держа в руках компьютерный диск.

Отец Луис не потревожил его приветствием и тем более не стал навязываться для общения, потому что сейчас доктор Ванмеер будто разговаривал с голосом собственной совести, который многие считают чуть ли не самым первым проявлением участия Бога в жизни человека.

Многофазная операция, в которой участвовало сразу три хирурга шла образцово-показательно на протяжении всех пяти часов. Альберт все утро присматривался к Паунду и читал на лице, своего самого талантливого ученика только уверенность и спокойствие. Прогнав еще раз весь план операции, сверив анализы и просмотрев снимки МРТ, Грег распустил консилиум, чтобы все специалисты собрались в «открытой» операционной ровно через час.

Жесты, речь, плавные движения молодого мужчины, все указывало на его необыкновенную собранность, даже глаза не замирали, указывая на то, что он погружается в мысли, ведь помимо предстоящей операции, которая подведет черту под довольно сложным случаем, шок после расставания с Хоуп мог достигнуть своего апогея в любой момент.

Пациентка — сорока двухлетняя женщина — Элоиз Верхойзен, была Грегу хорошей знакомой. Кроме того, он был знаком с ее, довольно большим, семейством. Синдром Гиппеля-Линдау мог лечится только симптоматически. Этой операции предшествовали еще два хиургических вмешательства, в разные периоды обострения, а учитывая состояние Элоиз,грядущая операция была последней. Прогноз течения болезни не оставлял никаких надежд и кончина женщины, была уже вопросом времени. Миссис Верхойзен могла получить отсрочку на несколько лет или несколько месяцев.

Могла...

Присутствующие в операционной анестезиолог, медсестры и еще один хирург, были поглощены своими обязанностями в непринужденной обстановке с легкой, расслабляющей музыкой и присутствии двух светил медицины в лице Альберта и Грега, которые в своем тандеме уже были гарантом успеха, практически любой операции — никто из них не заметил микроскопического движения, когда кисть Грега Паунда дрогнула. Шел четвертый час операции.

Альберт удалял множество кист во внутреннем ухе и стоял на одной линии с Грегом, скашивая периодически глаза, и наблюдая за тем, как тот искусно и спокойно, шаг за шагом, продвигался к области, где «засела» ангиома в продолговатом мозге. Необходимо было удалить разросшуюся сеть сосудов и постараться не затронуть здоровые участки, но Альберт видел, как мимолетное замешательство и дрогнувший скальпель, на несколько миллиметров глубже иссек крупный сосуд.

Разумеется, кровотечение было неизбежным и никто не придал этому значение, сосуд тут же прижгли, а глаза Грега лишь на секунду затопил ужас, который испарился, едва он поднял их на коллег и попросил озвучить текущие показатели жизнедеятельности.

Прекрасно понимая, что его трудно будет улучить во врачебной ошибке, если пациентка протянет хотя бы пару дней, за которые аневризма, которую он не удалил до конца, прорвется и окончательно скроет его огрехи со здоровой тканью, Грег с нечеловеческим спокойствием и изяществом продолжил операцию. Никто не догадается делать томографию при стабильном состоянии. Но для миссис Верхойзен смерть уже не была вопросом.