Ты ненадолго уснешь....

11

«Причина ее неразговорчивости даже с друзьями, это сотни тысяч слов, которые она без устали отдает детям и их родителям, а вовсе не высокомерие.

Вздернутый подбородок — попытка не поддаться пронырливой сонливости, которая только и ждет момента, чтобы накинуться на свою полуживую жертву после тридцати шести часов рабочей смены с перерывом на сон в сорок минут.

Скупость эмоций в облике — это не холодность, а барьер, который и без того держится чудом, чтобы не сломить подобие нормальной психики».

С каждым проведенным с отделении днем, Бенедикт делал новое открытие к портрету Хоуп. Он вносил коррективы в тот образ, который въелся в его память еще со школы, но к сожалению, столь пристальное изучение перемен в характере худой замкнутой девочки, которая чудом преобразовалась в противоречивой персоне, не скрылось от глаз проницательной публики работников отделения.

Улыбчивая Люси, вызывающее поведения которой всегда балансировало на опасной грани, совершенно стушевалась. Впрочем, все было закономерно. Дружба с Хоуп не была попыткой выглядеть ярче на фоне неприметной внешности подруги. Наоборот, фокус срабатывал в противоположную сторону, что носило характер феномена и Бенедикт Купер не стал исключением.

Люси с горечью наблюдала знакомую перемену в поведении мужчины, который вполне годился для нее на роль идеального. С момента знакомства с Бенедиктом, она видела, что раньше Хоуп доставался если и мимолетный, но взгляд пропитанный доброй насмешкой, а теперь на эти неприметные полтора метра с белокурыми волосами он смотрел проникновенно, без трепета, но с уважением, как смотрят на чудо, к которому страшно прикоснуться.

Один Бенедикт не замечал этих перемен. Он видел окружающий мир немного иначе и сколько раз, с отчаянием осознавал, что пора пронести в медицинский центр хотя бы «мыльницу» и тайком сделать несколько кадров. Какие перспективы открывались его взору!

И не только доктор Ванмеер служила источником вдохновения, что само по себе коробило самолюбие достаточно гордого и своенравного мужчины. Обидное прозвище отпало от персоны Хоуп. Купер нашел альтернативу для выхода творчеству, которое не давало ему покоя.

Письменное разрешение на право фотосъемки было подписано мистером Хартлоу и Роуз Финдлоу без лишних вопросов. Обоюдно прозвучало только одно условие — не для печати.

Спустя неделю, Лулу к невероятной радости Сэма перевели обратно в их палату. Как и обещала Хоуп, состояние улыбчивой малышки заметно улучшилось.

Ну, как улучшилось...

Стабилизировалось настолько, что доктор Хантер наконец-то обозначила дату операции.

Шанс побороться за жизнь Луизы представлялся уже через неделю. О сложном случае девочки не судачили, разве что голуби за окнами.

Но общий настрой нельзя было назвать оптимистичным. Сэм, то и дело, невольно подслушивал мнение окружающих: мам, медсестер и санитаров. Женщины находили утешение в бесконечных обсуждениях чужих диагнозов и как раз Лулу была тем самым страшным примером, после которого говорили: «У нас, оказывается, не все так плохо...».

А, Хоуп окончательно оставила надежду на то, что Бенедикт хоть где-нибудь опростоволосится. Она думала, что его пребывание в отделении будет выглядеть, как минимум, жалким. Так было бы проще увязать размытый образ избалованного и жестокого мальчишки, со смешливыми, умными глазами.. Полный провал! Так же , как и у самого Бенедикта, который искал и высматривал в миниатюрном теле необычной женщины-хирурга, которую в школьные годы он доводил до нервных срывов — забитую закомплексованную недотрогу.

Единственной отсылкой к тому образу, сформировавшемуся в пору юности, была странная и удивительная способность Хоуп смотреть свысока на людей, которые были выше нее ростом на две головы. Но тут была виновата далеко не гордость или высокомерие, а скорее осознание, что у нее мало с кем найдутся общие интересы, что было на самом деле правдой.

Интересы Хоуп и Бенедикта были диаметрально противоположными, как и образ жизни, хотя бы потому, что она давно нашла себя и практически ни в ком не нуждалась, а он до сих пор маялся со своим творчеством и потребностью нести этому миру пользу.

Темы разговоров доходили до Кэрол Хантер посредством старых добрых сплетен и это только усугубляло мрачное расположение духа заведующей, у которой уже вот несколько дней был жутко заложен нос из-за разбушевавшейся аллергии на пыльцу.

- То есть, это длится уже несколько дней и балагану не будет конца пока наша звезда, не соизволит снизойти до прощения?

Как обычно, со скоростью света поглощая нехитрый обед в виде лапши быстрого приготовления, при этом, одной рукой набирая какой-то текст на компьютере, доктор Хантер почти с пристрастием допрашивала Энди Шуст, которой надоел всеобщий затянувшийся праздник, переросший в марафон принципиальности со стороны Бенедикта Купера. Параллельно, заведующая разбирала кипу документов, из-под которой ее стола почти не было видно. Ее рука вдруг повисла в воздухе, бегающий взгляд застыл, когда она увидела ходатайство Хоуп Ванмеер о выделении средств из больничного фонда на проведение операции Сэму Хартлоу.

- Она номинально его извинила за сказанное, но Купер вбил себе в голову, что пока Хоуп не согласится с ним поужинать, то прощение не считается чистосердечным, - продолжала щебетать Энди не обращая внимания на ступор заведующей.

В этот момент Кэрол громко чихнула и с шумом высморкалась в салфетку, после чего она решительно поставила отказную резолюцию на прошение и отложила лист в сторону.

- И что? - широкая бровь выгнулась.

- В ход пошли роскошные букеты, дорогое вино, недели в спа-центрах, шоппинг-туры в лучшие бутики, не говоря уже о каждодневных наборах сладостей, парфюма и деликатесов.

- А она что?

- Все раздает. Детское отделение онкологии шикует уже неделю.

С каждым ответом Энди, доктор Хантер мрачнела все больше, а красный цвет кончика ее носа грозил превратиться в бордовый, в унисон настроению, действуя, словно, индикатор.