Ты ничего не знаешь о привидениях (издана!)

Глава 3

ГЛАВА 3

Несколько дней я изобретал предлог, чтобы появиться в Старом крыле и поговорить с нашими привидениями. Странно было бы просто зайти поболтать, когда прямо сказали, что никто тебя не ждёт. Я думал до уроков, на уроках и после уроков и даже забросил писать рассказ о джунглях, который собирался послать в местную студенческую газету, соврав, что мне девятнадцать лет и я эмигрант из Лаоса.

– Холлоуэй! – окликнул меня однажды мистер Коннери, когда я в задумчивости последним выходил из класса литературы. – Помнишь, я сказал, что где-то видел Рыжую Старуху? Пойдём, кое-что покажу.

Он запер класс, и мы поднялись на третий этаж. По дороге он рассказывал:

– В детстве я жил в Фолкерке. Неподалёку была станция Каслкери – единственное, чем она прославилась, это железнодорожная катастрофа тридцать седьмого года. Так себе достижение, честно говоря. Уже потом я узнал, что в ней погиб учитель рисования из Митчелл-Холла, художник Эмброуз Райс. Внизу в Галерее висит пара его работ, а некоторые до сих пор пылятся в чулане.  И если мне не изменяет память…

Коннери остановился у низкой серой двери под самой крышей, на чердаке. Выудив из кармана ключ, несколько раз повернул в замке, но тот не поддавался. Тогда учитель невнятно выругался и стукнул по замку кулаком. Раздался тихий щелчок.

Мы вошли в кладовку, Коннери включил свет и начал пробираться между составленными друг на друга столами и лампами, затянутыми паутиной. На стеллаже у дальней стены стояло несколько старых холстов на подрамниках. Коннери вытащил из-за них истрепанную толстую папку, такую старую, что, наверное, на дне в ней хранились десять заповедей Моисея.

В папке лежали выцветшие, пожелтевшие акварели. Пейзажи, несколько натюрмортов, вид на Митчелл-Холл с соседнего холма. Симпатичные, но ничего особенного. Наконец мистер Коннери достал оттуда портрет, и я с первого взгляда узнал в нём мисс Лорну Прайм, Рыжую Старуху.

Она сидела на ажурной скамье в весеннем саду. Огненно-рыжие волосы казались ещё ярче на фоне василькового платья. В руках у мисс Прайм была потрепанная книжка с узнаваемым профилем Шекспира на обложке. Странно, что именно эта акварель сохранилась лучше остальных, и только приглядевшись, я заметил, что поверхность рисунка чуть поблёскивает – видимо, художник специально покрыл его защитным слоем.

– Ты обратил внимание, как она одета? – произнёс мистер Коннери. – Тогда учителя так не одевались. И на картине она явно моложе, чем была в тридцать шестом, – он указал пальцем на год и инициалы «Э.Р.» в нижнем углу. – Мне кажется, Райс или рисовал её по памяти – а значит, они были знакомы раньше, – или дал волю воображению. Кто знает, возможно, он был в неё влюблен…

Некоторое время мы молча разглядывали портрет. Затем Коннери отложил его в сторону, а папку аккуратно завязал на тесёмочки и вернул на место.

– Повешу у себя в классе. Всё-таки она преподавала литературу…

Когда мы вошли в класс, мои извилины уже работали с бешеной скоростью. Это был шанс, и надо было срочно что-то придумать. В поисках вдохновения я огляделся по сторонам. С левой стены на меня с укором смотрел Шекспир, и я перевёл взгляд на правую. Там висел циник Байрон, словно подначивая: «Давай, парень, не пасуй!» С Байроном дело пошло быстрее.

– Мистер Коннери, можно мне забрать этот портрет?

Коннери уставился на меня с удивлением.

– Я подумал, что где-то должны быть родственники мисс Прайм. Дети или внуки. И будет правильно, если мы отдадим портрет им.

– Патрик, ты знаешь, что означает «мисс»? – приподнял бровь учитель. – Лорна Прайм не была замужем, у неё не было детей, а значит, и внуков. Брось валять дурака.

Я покраснел, но сдаваться не собирался.

– Сэр, просто… просто он мне очень понравился. И потом, у неё ведь могли быть братья или сестры, а у них…

– Всё, хватит бредить, – рассмеялся Коннери. – Холлоуэй, строго говоря, эта акварель принадлежит школе.

– Строго говоря, сэр, она принадлежит наследникам художника, – парировал я. – Тем более, она всё равно валялась в чулане, а значит, никому не нужна.

– Хм, – он почесал переносицу. – Ну что ж, раз уж тебе так понравилось… я отдам тебе портрет, если ты напишешь эссе на тему «Ода моей наглости, или Почему мистер Коннери должен отдать мне портрет».  Давай, оправдывай своё «отлично» по литературе. У тебя тридцать минут, пока я проверяю тетради.

Я понуро поплёлся на свое место, наградив Байрона обиженным взглядом и чувствуя, как он смотрит мне в спину с нескрываемым сарказмом. Поднимать глаза на Шекспира я постыдился. Полчаса спустя я сдал листок мистеру Коннери.

– Эдгар По отдыхает, – заметил тот, прочитав моё творение, и без лишних слов вручил мне акварель.

А я просто написал всё, как было. Ну, почти всё.

Вечером того же дня я крадучись пробирался к заветной двери. Портрет в моем портфеле был аккуратно завёрнут в позавчерашние газеты и оклеен липкой лентой. Я уже собирался подпихнуть его под дверь, как вдруг сообразил, что второпях не подумал о записке. Устроившись на подоконнике, я достал тетрадку и выдрал листок.

«Многоуважаемая мисс Прайм», – написал я и задумался. Чёрт его знает, как у призраков принято. Я почесал затылок и продолжил: «Этот портрет я нашёл на чердаке. Если он вам нравится, оставьте его себе и не могли бы вы ответить на несколько вопросов».

Вот и всё, теперь можно опускать в «почтовый ящик». Просунув картину с запиской в щель, я постучал, как раньше, уселся у стены напротив и стал ждать.

Сон подкрался незаметно. Мне приснилось, что я стою на пороге школы. Дверь открыта, и школьное крыльцо, площадка перед ним и уходящая вдаль тисовая аллея покрыты слоем снега, хотя кое-где из-под него пробивается зеленая трава. Школа пуста, в ней нет никого, кроме меня, все окна почему-то распахнуты настежь. В снежной тишине не слышно ни звука, лишь где-то каркает ворон, и его крик гаснет в пушистом снегу. Я поёживаюсь от холода, опускаю глаза и вижу цепочку следов, она тянется от самой двери. Я иду по ней сквозь аллею, к парку с облетевшей листвой. Холодный ветер дует всё сильнее и сильнее, я обхватываю себя руками и притопываю ботинками, но мне слишком холодно…