Ты подставил меня, Дракон!

Глава 5. Что ему надо?

Скрипучая дверь в госпиталь приоткрывается, и в щель заглядывает вихрастая голова паренька. При виде меня он нервно облизывает губы, и его маленькие водянистые глазки бегают туда-сюда.

Он исчезает, и дверь распахивается настежь, словно перед королевской особой.

Я поднимаю глаза к сводчатому потолку и глубоко вдыхаю. Тяжёлые, размеренные шаги приближаются и замирают у моей кровати.

Ага, значит, ко мне!

Перевожу взгляд на вошедшего — и горло мгновенно сковывает ледяной ком. Чёрный росчерк бровей. Обсидиановые, магнетические глаза. Безупречный до последней ниточки в своей дорогущей форме. И такой… козёл!

Кассиан стоит рядом, и на его лице — чистейшая, неразбавленная брезгливость. Я отвечаю ему тем же, смотрю исподлобья. Будь моя воля, я бы расцарапала эту холеную рожу ногтями. Но я прикована к кровати. Беспомощна.

Его свита — два здоровенных парня — замерла у дверей, как сторожащие истуканы.

— Зачем пришёл? — выдыхаю я, и звучит это недовольно и слабо.

Его безупречные губы изгибаются в ту самую, знакомую до боли, полуулыбку.

Он не отвечает сразу. Его взгляд — холодный, оценивающий, бездушный — медленно скользит по мне: забинтованные руки, неподвижные ноги под одеялом, моё лицо, наверняка бледное, в синяках. Он изучает последствия. И в его глазах нет ни капли раскаяния. Только та самая ледяная отрешённость, что была на площади.

— Мне сказали, что ты умерла, — произносит он наконец, тихо, так, что слышу только я.

Слова падают, как капли ледяной воды на обнажённую кожу. По моей шее ползут предательские мурашки. Не от страха. От ненависти. Она закипает во мне, чёрная и густая.

— Говори как есть, — срывается с губ. Голос хриплый, но я держусь. — Пришёл убедиться, что никто не настучит твоему папочке?

Язвлю, прекрасно понимая, насколько беззащитна перед ним.

Его полуулыбка гаснет. Обсидиановые глаза сужаются до щёлочек, а на скулах проступает сверкающая серебристая чешуя. Он делает шаг ближе, нависая над кроватью. Его тень поглощает меня целиком. От него веет морозным воздухом и чем-то другим… первобытным, опасным.

Его рука медленно тянется ко мне. Пульс взвивается до небес, больно стуча в висках. Что ему сто́ит придушить меня сейчас? Вон какие ручищи…

Но Кассиан лишь прихватывает мою щеку большим и указательным пальцами, сжимая с унизительной небрежностью. Треплет, как глупого котёнка.

— Слушай сюда, сиротка, — его голос низок и спокоен, но каждое слово врезается, как нож. — Я знаю, что ректор хочет отправить тебя в дом призрения. Смирись с этим и убирайся из академии. Поверь, это — милосердие.

Я дёргаю головой, пытаясь вырваться из его хватки.

Что такого совершила эта несчастная Альва, чтобы он так с ней расправился?

Его слова — не просто оскорбление. Это предупреждение. Чёткое и недвусмысленное. Та сцена на балконе была лишь цветочками. Ягодки ещё впереди.

— Убирайся, — выдавливаю я, глотая горький ком в горле. Смотрю ему прямо в глаза, в эти обсидиановые бездны.

Он не отводит взгляда. Идеальный хищник в своём идеальном мире. Высокомерие и безразличие застыли на его лице маской. Но я замечаю мельчайшие сдвиги: как напряглась его челюсть, как выступили желваки на скулах.

Смоляная бровь едва заметно приподнимается, и на миг во всей этой ледяной гармонии проступает что-то новое. Острое. Любопытство?

И тут меня обдаёт ледяным потом. Что я творю?!

Чёрт! Чёрт! Я совсем забылась!

Альва была нежной, кроткой, влюблённой в него до беспамятства.

А я… я разговариваю с наследником первого советника, так, будто никогда не испытывала чувств. В принципе так и есть, но…

Кто знает, как относятся в этом мире к попаданкам?

Вдруг, как тех принцесс в прекрасных сказках, в конце сжигают на кострах.

Ух, посмеялась бы от своего чувства юмора, да что-то, наоборот, очень страшно.

Мне дали второй шанс. И я собираюсь профукать его в первую же минуту из-за своего характера?

Страх, острый и животный, на мгновение затмевает ненависть.

— Как знаешь, — пожимает он плечами с преувеличенным безразличием, но его взгляд ещё на секунду задерживается на мне, будто пытаясь что-то понять. Потом он разворачивается и уходит не оглядываясь.

Его шаги удаляются. Свита бросает на меня последний оценивающий взгляд и скрывается за дверью, закрывая её за его идеально прямой спиной.

Я остаюсь одна. Лежу, смотрю в потолок и пытаюсь дышать. Ровно. Глубоко.

Я скоро встану. Обязательно. Потом я выясню, есть ли какая-то защита от внушения. Эти мысли уже не кажутся безумными. Они становятся целью.

А потом… потом я разберусь. И начну с него.