Ты подставил меня, Дракон!

Глава 6. Кассиан не умеет просить прощения

Подумать только!

Наследника королевской линии Вейлор заставили извиняться перед какой-то серой мышкой из глубинки!

Всё из-за той невинной мести за её донос.

Ну да, мои ребята подглядывали в окна женской раздевалки — мелкая шалость, академическая традиция!

А она взяла и написала кляузу.

Ну я и решил её проучить — пусть знает, с кем связывается.

Кто же мог подумать, что эта дура бросится с балкона? Зачем? Чтобы меня подставить? Чтобы вызвать жалость?

Тронутая, очевидно.

И теперь я должен ползать перед ней?

Унижаться?

Декан Элрик был непреклонен: «Извинись, или твой отец узнает всё».

Фраза «узнает всё» прозвучала так, будто он вложил в неё лезвие.

А пока… меня лишили полётов. На целый месяц! Элрик хочет, чтобы я спал в небе, лишь бы успеть подготовится к зачёту по строевому полёту.

Ведь если я провалю хоть один зачёт, меня выставят из академии. А для отчисленного сына Дракона участь одна, чтобы не позорить род, отец собственноручно вырвет мне крылья.

Я непроизвольно содрогаюсь, плечи напрягаются под воображаемой хваткой, когтями, которые уже проходят сквозь кожу, ломают кости и рвут мощные мышцы. Призрак этой боли живее любой реальности.

Пока мои шестёрки проверяют, пуста ли палата, я обдумываю, что буду говорить.

За двадцать пять лет я извинялся лишь раз — перед матерью.

А теперь должен это сделать перед ней?

Перед этой жалкой сиротой, которая даже говорить-то толком не умеет, лишь может охать и вздыхать.

Слова извинений — раскалённые угли на языке. Я стою у кровати и вижу её. Не девушку — сломанную куклу. Гипс, бинты, синяки под глазами цвета гнилой сливы. Она лежит неподвижно, лишь глаза горят в полутьме ледяным пламенем. Мои ногти впиваются в ладони до боли, а в глотке стоит медный, ядовитый привкус ярости.

— Зачем пришёл? — выдыхает она.

Голос хриплый, оборванный.

Губы сами собой растягиваются в привычной надменной улыбке.

Заговорила! Осматриваю Альву с ног до головы — и не чувствую ничего. Ни капли вины.

Сама виновата. Сунулась не в своё дело, а когда получила по заслугам — решила сыграть в трагедию. Говорят, декан уже подумывает отправить её в дом призрения для умалишённых. Там ей и место. Может, мне даже не сто́ит извиняться? Скажу Элрику, что поговорил — и дело с концом.

От этой мысли на душе становится легче, почти тепло. Решаю снизойти. Просто поговорить.

— Мне сказали, что ты умерла, — роняю я небрежно, делая шаг ближе.

— Говори, как есть, — срывается с её губ, звучит это как карканье раненой вороны. — Пришёл убедиться, что никто не настучит твоему папочке?

Всё. Тёплое чувство испаряется в один миг. Тихий, могучий Дракон внутри меня — мой вечный спутник и часть души — вздымается с рёвом. Я чувствую, как чешуйки змеятся по скулам, как когти удлиняются, упираясь в плоть ладоней. Превратиться здесь, сейчас, — нельзя. Я резко прикрываю глаза, вдыхая, выдыхая, загоняя ярость обратно в клетку.

Когда открываю их, она всё так же сверлит меня взглядом. Раньше эта девица икала от одного моего взгляда и заливалась краской.

А теперь… теперь в её глазах — холодная, нечеловеческая ненависть. Неужели падение мозги вправило? Или выбило вовсе?

Я протягиваю руку. От неё так и веет холодом. Я дракон водной стихии. Моё тактическое преимущество — лёд. Я мог бы одним прикосновением покрыть её инеем, остановить её дыхание, превратить в ледышку. Но вместо этого я сжимаю её бледную, исхудавшую щёку большим и указательным пальцем. Треплю, будто котёнка. Чувствую теплую, живую плоть.

— Слушай сюда, сиротка, — мой голос звучит мягко, почти ласково, и от этого ещё страшнее. — Я знаю, что ректор хочет отправить тебя в дом призрения. Смирись с этим и убирайся из академии. Поверь, это — милосердие с моей стороны.

Вот тебе моё извинение!

Она дёргает головой, пытаясь вырваться. Слабо, беспомощно. Но её глаза не отводят от моих.

— Убирайся, — выдавливает она. Не кричит. Не рыдает. Просто говорит. И в этих двух словах — такая стальная решимость, что я замираю.

Улыбка медленно сползает с моего лица. Интересно. Неожиданно. В этой сломанной девчонке, которая пахнет лекарствами и смертью, вдруг проглянуло что-то… настоящее. Что-то острое и опасное.

Монета в воздухе перевернулась.

Я отпускаю её щёку, медленно вытираю пальцы о свой безупречный мундир.

Дверь в палату закрывается за мной с тихим щелчком.

Я стою в пустом госпитальном коридоре, и странное, щекочущее нервы предвкушение вытесняет злость.

Игра только началась.

И противник, похоже, наконец-то стоит моего внимания. А значит, и извинения… придётся отложить.

Надо же будет как-то скрасить эти скучные, земные недели без полётов.