Ты подставил меня, Дракон!

Глава 7. "Подружки"

Три дня в госпитале — и я уже, кажется, всем надоела. Вечно я спрашиваю: «Когда же я смогу встать?» Мой голос звучит в этих стенах, как заезженная пластинка. Даже миссис Абель перестала навещать — подсылает вместо себя лекарей-молчунов. Те приходят, щёлкают датчиками, слушают пыхтение аппаратов, бормочут что-то про «стабилизацию ауры» и подносят ко рту чашку с горьким, вязким отваром. От одного запаха сводит скулы.

Меня отгородили ширмой — для моего же покоя, говорят. Но я-то знаю правду: чтобы не мозолила глаза.

На третий день, в самый разгар обеденной тишины, за мою ширму неожиданно заглядывают гости. Нет, не гости — гостьи.

Первой появляется Анели, кадет лекарского дела, в такой же форме, какую носила я, но с белоснежным чепчиком на взъерошенных волосах. Она закусывает губу, и вдруг — порывисто, бросается обнимать.

— Боги! М-мы д-думали, — начинает она, слегка заикаясь, и её голос дрожит, — что ты умерла!

Горячие капли чужих слёз падают мне на грудь, на казённую холщовую рубаху. Приходится аккуратно взять её за плечи и отодвинуть от себя, чтобы не лежать потом мокрой от чужих слёз.

— Но я жива, — говорю я, и звучит это плоско, глухо, будто слова падают в вату. — Не плачь.

За её спиной, у самого края ширмы замерла Бридж. Темноволосая, тихая. Она мнёт край пиджака, глаза бегают по стенам, по полу, по моим ногам под одеялом — куда угодно, только не на меня.

Понимаю, вид у меня удручающий.

Зеркала здесь нет. И я не просила — во-первых, эти каменные лица вряд ли побегут его искать, а во-вторых… мне страшно. Смешно, правда? Надерзила ректору, схлестнулась с обидчиком, а теперь боюсь собственного отражения. Боюсь не увидеть в нём себя.

Анели и Бридж — мои соседки по общежитию. Повезло ли мне с ними? Сложный вопрос. Они… обычные. Болтают о стрижках и платьях, вздыхают по старшекурсникам и вполголоса мечтают о том же, о чём и всё здесь: поймать своего дракона. Произносят это слово с таким придыханием, что меня на секунду окутывает розовая, липкая, сладковатая дымка. Почти морщусь. Наивняк, что тут скажешь.

Но почему они пришли только сейчас? Через три дня?

Анели, наконец отлепившись от меня, вытирает щёки тыльной стороной ладони и смотрит на Бридж. Смотрит пристально, чуть округлив глаза — мол, говори же что-нибудь.

— Ты теперь… — голос Бридж тихий, прерывистый. Она кивает в сторону костылей, прислонённых к тумбочке. — Ты теперь на них будешь ходить?

— Пока да, — отвечаю я и стараюсь, чтобы в голосе звенела лёгкость, почти беззаботность. — Постараюсь не остаться калекой.

Лёгкость тонет в тяжёлом, густом молчании. Оно повисает между нами, как стена. Я не знаю, что им сказать. Они не знают, что делать с подругой, которая вдруг стала инвалидом. Я почти физически чувствую, как в их головах крутятся две мысли: «Она теперь обуза» и «Но мы же не можем её бросить».

— Вам, наверное, пора, — решаю за них. Голос звучит ровнее, чем я чувствую. — Судя по гулу со двора, перемена кончается.

За три дня я выучила не только расписание звонков. Я выучила тишину между ними.

Я их не знаю. И в женскую дружбу, в общем-то, не верю. Как говорится, «женская дружба — до первого парня». Поэтому вроде бы и не больно. И всё равно — где-то глубоко под ребром ноет. Глупо, по-детски обидно. Попасть в другой мир и всё же тайно надеяться, что будет как в сказке: в палату ворвутся верные друзья, спасут, вынесут на руках… Селяви.

— Да, мы… мы ещё зайдём!
— Обязательно!

Они отвечают нестройным хором, и я уже знаю — не придут. Ладно. И не надо.

Они уходят. Ширма колышется, и снова меня накрывает тишина. Густая, лекарственная, давящая.

С тихим, чуть дрожащим выдохом я откидываю одеяло. Об этом ещё никто не знает — чувствительность вернулась сегодня на рассвете. Медленно, осторожно сажусь. Тело слушается. Словно ржавое, но слушается.

Тянусь к костылям. Моим временным помощникам. Тело, доставшееся мне в наследство от Альвы, худое и лёгкое — встать проще, чем я боялась. Уже третий раз за сегодня, пока никто не видел. Делаю шаг. Ещё один. Пол скрипит под резиновым наконечником.

Подхожу к окну. За толстым, «глухим» стеклом плывут кучевые облака. Они почти касаются острых, как иглы, шпилей Академии. Рука сама тянется к раме — распахнуть, вдохнуть полной грудью, выгнать этот удушливый запах трав и боли… Но окно не открывается.

Академия стоит на утёсе, куда можно добраться только по воздуху или через портал. Закрываю глаза на секунду. Представляю, как должен пахнуть ветер на этой высоте: хвойной смолой, льдом и свободой. Почти чувствую его кожей.

Потом невольно улыбаюсь. Вспоминаю, как Альва прыгала от восторга, получив заветный конверт с печатью. Как сияла, переступая порог. А через неделю её мир рухнул. Ад, устроенный с такой изысканной жестокостью тем, кого она любила.

Опускаю взгляд во внутренний двор. И замираю.

Там, внизу, стоит Кассиан. Спиной ко мне, руки небрежно засунуты в карманы. Он разговаривает с двумя старшекурсниками, и даже отсюда видно — он мощнее, шире в плечах. Он говорит что-то, и один из парней заливается нервным смехом.

А потом Кассиан медленно, будто в замедленной съёмке, проводит ладонью по своим чёрным, идеально уложенным волосам. Знакомый жест. Беззаботный.

И в этот момент он, будто почувствовав мой взгляд, начинает медленно оборачиваться...