Ты подставил меня, Дракон!

Глава 17. Любопытная

Обычно я не страдаю топографическим кретинизмом, но сегодня именно такой день!

Сначала я вломилась не в ту аудиторию.

Ворвалась, понимаете? Как ураган! Запыхавшаяся, с сумкой наперевес, с дикими глазами прямиком на зельеварение к кадетам третьего курса.

Они в смешных фартуках, но с жутко умными лицами слушают профессора…

А тут я. На костылях. С торчащими во все стороны волосами.

Молодой профессор, имя которого я не знаю, вежливо указывает мне на дверь, и я, красная от стыда, шустро переставляя костыли, отправляюсь в аудиторию, которая расположена этажом ниже.

Вот это я махнула!

Я так и без конкурса, зачёт по строевой на костылях сдам, настолько я наловчилась на них ходить. Ещё бы научится раздавать поджопники кадетам, которые занимают весь коридор своими стайками и мешают пройти.

Они оккупируют коридоры, стоят, болтают, переминаются с ноги на ногу, и пройти невозможно! А если и пройдёшь — обязательно зацепят, толкнут, и ты потом ловишь равновесие всей душой и обоими костылями.

К слову, профессор стратегического и тактического планирования моего опоздания даже не заметил. Или заметил, но ему было… всё равно. Совершенно. Абсолютно. И знаете почему?

На его паре сидело от силы ДЕСЯТОК кадетов. С бытового факультета! С целого первого курса!

Но где же всё? Оказывается, спят! Потому что он, ставит автоматом зачёт.

Я перевела это с местного на свой внутренний язык и получилось: «Приходи. Или не приходи. Дыши. Или не дыши. Какая разница».

Ну кадеты и предпочитают дышать во сне. Мудро.

А так как я уже пришла, то сажусь на последний ряд и достаю учебники. Рядом сидящая девушка смачно зевает, и я еле сдерживаю зевок.

Академию «Искони» накрыло.

Туман. Густой, молочный, липкий, как патока. Он обнимал стёкла, прижимался к ним, заглядывал внутрь. Он цеплялся к волосам, обвивал каждую прядь, и на выходе люди делятся на два типа: с задорным афро или сосульками.

Я гордо возглавляю первую категорию.

Полпары, я отчаянно сражаюсь со своими волосами. Пытаюсь скрутить их в пучок, заколоть, прижать, утрамбовать, призвать к совести — бесполезно!

Они, заразы, вырываются, лезут в лицо, в рот, в тетрадь, щекочут нос и живут своей дикой, непокорной жизнью.

Я, наверное, со стороны напоминаю женщину, которая душит осьминога.

А вторую половину пары я героически сражаюсь со сном, при этом умудряясь что-то записывать.

Я вообще удивительная, да.

— Мисс Ренар. — голос с кафедры выдёргивает меня из мыслей. — Я рад, что вы решили посетить моё занятие. Впервые.

Я поджимаю губы. Сильно-сильно до белых полосок. Извиняюсь. Лепечу что-то про то, что впредь обязательно непременно клятвенно обещаю появляться на каждой паре.

Профессор смотрит на меня и усмехается.

А потом говорит. Медленно, веско, чеканя каждое слово:

— Нельзя заставить мыслить тактически. А особенно — стратегически. Но если у тебя есть талант — ты выиграешь любую войну.

И всё внутри меня переворачивается.

Я принимаю эти слова не умом. Сердцем. Печёнками. Самими кончиками пальцев. Потому что прямо сейчас, каждый день, каждую минуту — я веду свою войну. Маленькую, злую, отчаянную. За место на факультете. За право остаться. За то, чтобы смотреть в глаза тем, кто хочет меня вышвырнуть, и не отводить взгляд. С обидчиком, который считает себя центром вселенной, и его прихвостнями, которые подхихикивают и думают, что они неуязвимы.

Я выиграю. Обязательно выиграю.

Остальные пары проходят скомканно, как старый пергамент, который жевали, комкали и раскатывали заново. Честно? Половина дисциплин у бытовиков — чистая вода и «дай им Боже, что другим негоже».

Я сидела, смотрела в потолок и представляла: вот Анели спасает раненого генерала на поле боя. Вокруг взрывы, крики, кровь, дым. А она открывает рот и…

«Я НЕСУ ТЕБЕ СПАСЕНИЕ И ВЕРХНЕЕ ДО!»

Генерал в шоке. Враги в ужасе разбегаются. Я в истерике под партой.

На боевом факультете вряд ли поют. Как и древнего драконьего, каллиграфии, и ещё страшнее — этики боя.

Хотя… я слышала, в древней Японии в лучники брали только тех, кто в совершенстве владел кистью.

Может, и не зря всё это. Может, однажды я спою, напишу иероглиф, ударю строевым шагом — и спасу мир. А ещё нужно громко на древнем драконьем, что-то проорать, для красоты момента.

Но к концу четвёртой пары мой мозг официально объявляет забастовку. Вывешивает табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ».

Килотонны информации не влезают. Я пытаюсь их запихнуть, утрамбовать, забить ногой — бесполезно! Всё сыпется обратно.

А впереди — библиотека. Элиот. Викторина.

От одной мысли о викторине у меня потеют ладони, а мысли разбегаются в панике, как тараканы, когда включают свет.

Наверное, поэтому я сворачиваю не туда. Или просто день такой. День, когда вселенная говорит: «Сядь и страдай, девочка. Я ещё не закончила».

Коридоры петляют, темнеют, сужаются, расширяются, снова петляют.

Магические светильники попадаются редко и горят вяло, будто у них тоже был тяжёлый день и сил нет даже толком светить.

Я иду. Иду. Иду.

И вдруг — замираю.

В тёмной галерее, без света, без свидетелей, без права на лишнее движение — стоит Кассиан.

В руке он держит металлический диск, над которым парит мужской бюст. Зеленоватое, трупное, холодное свечение выхватывало из тьмы только его лицо. Жёсткое. Напряжённое. Чужое.

Рядом — ни души.

Голос из диска ударяет, как хлыстом по голой коже.

— Я разочарован, сын.

У меня сердце падает вниз, пробивает пол, уходит в подвал и жалобно забивается где-то в районе пяток.

— Не сомневаюсь. — голос Кассиана. Хриплый. Сорванный. Без привычного лоска. Без той самоуверенной усмешки, которая всегда, ВСЕГДА меня бесит.

— Мало того что ты подставился, так ещё и Элрик на тебя нажаловался! Тебя отстранили от полётов! — отец не говорит. Гремит. Каждое слово — удар грома. — За меньшее мой отец сломал бы мне крылья.