Ты простишь меня, Птичка?

21 часть.

Прошла уже неделя с того разговора. Макс всё ещё вел себя по-детдомовски — постоянно пытался держать меня за руку, тянул к себе, пытался контролировать каждое моё движение, но словно старался быть тише воды ниже травы. Я всё ещё злилась на него и не забывала указать на его поведение, на что Макс просто отмахивался, мол: "привычка."

Сейчас мы были у него дома. Макс выглядел задумчивым и время от времени бросал на меня короткие взгляды. Вскоре он не выдерживает молчания и наконец-то нарушает тишину:

— Птичка.

Просто и лаконично. Я поднимаю взгляд и недовольно хмурюсь в ожидании продолжения.

— Ты всё ещё злишься на меня?

Спрашивает он негромко. В его голосе слышится намёк на неуверенный тон.

— Наконец-то тебя это заинтересовало, — с упреком говорю я.

— Я думал может ты немного остынешь.

Я беру за руку парня и смотрю ему в глаза.

— Макс, ты мне доверяешь?

Он мгновенно сжимает ладонь в ответ, но его взгляд всё ещё ускользает, будто боится встретиться глазами.

— Доверяю.

Коротко, без разъяснений. Но потом он вдруг поднимает на меня глаза — впервые за этот разговор и я вижу в них что-то новое: уязвимость.

— Просто, если не держать крепко — всё рассыпается.

— Вещи не рассыпаются просто так. А я — не вещь.

Делаю паузу, чтобы он осознал.

— Ты же сам говорил, что доверяешь мне? Тогда верь, что я никуда не денусь, даже если ты иногда будешь отпускать.

— Я знаю, что ты не вещь. Я просто боюсь, что когда я ослаблю хватку, ты убежишь.

Голос звучит немного надломано, хоть он старается держать тон ровно.

— Ты такой дурачок! — фыркаю и целую его в ладонь.

— Ты делаешь это слишком простым, — вздыхает Макс.

— А зачем усложнять?

Я встаю со своего места и сажусь рядом с Максом. И целую его в щёку. Макс резко дёргается, будто я обожгла его прикосновением. Его щека под моими губами моментально нагревается, а взгляд становится растерянным, он определённо не ожидал такого поворота.

— Ты мой.

Прижимаюсь плечом к его плечу, чувствуя, как напряжённые мышцы спины Макса постепенно расслабляются. Он молчит ещё секунду, потом резко хватает меня за талию и притягивает ближе — уже без прежней жёсткости. Его губы находят мой висок — короткий горячий поцелуй.

— Всё равно не отпущу.

— Не будешь делать глупости, тогда не уйду! – я по-детски показываю ему язык.

Несмотря на всё ещё хриплый голос, Макс фыркает, видя мой жест.

— Не буду..

Он утыкается лицом мне в макушку и вдыхает запах моих волос, будто успокаиваясь.

— Макс, а расскажи мне про все свои татуировки! – выпаливаю я и улыбаюсь.

Давно хотела задать этот вопрос.

— Это долгая история.

— Максим!

Он вздыхает и немного откидывается на диван. В глазах Макса читается некоторая задумчивость.

— Ладно.

Он начинает медленно показывать на каждую из татуировок.

— Вот эта — имя девушки, которая бросила меня в четырнадцать лет. Набил её, когда осознал, что она играла со мной.

Я широко раскрыла глаза, резко хватаю его за запястье и тяну к себе:

— Ты что, совсем рехнулся?!

Макс хрипло смеётся, видя мою реакцию — он явно наслаждается моментом.

— Успокойся, Птичка. Я её закрасил.

Проводит пальцем по перечёркнутой тату.

— Вот видишь? Теперь там просто клякса.

Но я всё ещё сжимаю его руку в кулаке, не веря такой глупости.

— Зачем ты вообще это сделал?

— Я был ребёнком, Птичка. Разве дети обычно поступают обдуманно?

— Всё равно не понимаю, зачем набивать имя человека? — я изогнула бровь.

— Я сейчас скажу не про бывшую свою, — Макс аккуратно смотрит на меня и улыбается. — Имя человека на своем теле набивают, чтобы помнили. Если твоё имя не будет гореть у них под кожей, они тебя забудут.

Я сердито отвечаю:

— Разве не слишком поздно ты осознал свою ошибку?

Пытаюсь вырвать руку из его хватки, но Макс держит её крепко и притягивает меня чуть ближе к себе, ухмыляясь.

— Отпусти меня!

— А что, если я не хочу?

Голос низкий, с лёгкой издёвкой, но в глазах искреннее упрямство. Он наклоняется ближе.

— Может, мне нравится, когда ты злишься...

Я чувствую его дыхание на своей коже — он явно играет со мной в какую-то свою игру.

— Ты невыносим!

Но сердитый тон уже даёт трещину — уголки губ дрогнули.

— И почему я вообще тебя терплю?

Макс смеётся глухо и целует мой кулак:

— Потому что любишь, Птичка. Признавайся.

— Не запудривай мне голову! — фыркаю я. — Что там ты говорил про татуировки?

Макс делает небольшую паузу, будто пытаясь вспомнить некоторые моменты из прошлого. Кажется, эти воспоминания не очень приятные.

— Вот эта с чёрной розой. Она — мама. Эта роза — последнее, что она мне нарисовала карандашом в моей тетради.

Вдруг резко поворачивается ко мне, почти сердито:

— Только не жалей меня, ладно? Я этого ненавижу.

Но я вижу — за этой злостью скрывается что-то другое.

— Почему ты не хочешь, чтобы я тебя жалела? — я внимательно смотрю на Макса.

Макс резко поворачивается ко мне, его глаза горят — не злостью, а чем-то более глубоким. Он будто готов взорваться от этой темы.

— Потому что жалость — это хуже удара в лицо. Когда кто-то смотрит на тебя как на дерьмо, которое ничего не может. Ты становишься слабым. А я не хочу быть слабым. Я выжил без жалости до сих пор. Так и дальше буду.

Я медленно кладу руку на его плечо, голос звучит тихо, но твёрдо:

— Жалость — это когда смотрят свысока и говорят 'бедный'. А я просто вижу тебя. И если тебе больно — ты можешь сказать это без стыда. Ты не слабый, Макс. Ты просто человек.

Я чувствую, как Макс напрягается под прикосновением: он ненавидит эту мысль сильнее всего на свете.

Макс резко дергается от прикосновения, его плечо напрягается под моей рукой. Он будто готов оторвать эту ладонь — но замирает. Глаза горят смесью ярости и чего-то ещё, почти паники.