Ты здесь?

16 глава. Действительность

Я смотрю, как муха бьется в окно моей комнаты, и думаю, что она совсем как я: между ней и действительностью — стекло.

©Фредерик Бегбедер

Если бы запахи были настолько яркими, как и при жизни, думаю, сейчас бы я описал их как-то красочнее — наверняка что-то свежее, с нотой цветов и ласковым дуновением теплого ветра. Лучи — яркие, насыщенные, переливающиеся меж пальцев золотом — тянутся от одного угла до другого. Тепло, при всем ощущении холода, при том, что тепло для меня вообще далекое и, скорее, расплывчатое воспоминание, чем по истине реальное чувство, зримое и дотрагивается кожи. Память вырисовывает знакомые, забытые и осязаемые душой воспоминания, но не затрагивает кончиков пальцев, застаиваясь легким покалыванием кожи.

Как и прежде я встречаю рассвет нового дня, но, вместо привычного места в кровати, на крыльце — там, откуда вид по истине чудесный. После смерти начинаешь подмечать многие моменты, а когда близится конец всему, взгляд так и цепляется за то, что раньше казалось обыденным и простым — то, чем восхищаться просто не находилось желания. Это первый солнечный день за неделю, первый луч не надежды, но вполне принимаемого смирения и ожидания, от которых на плечи опускается тоска. Я знаю, что слишком много думаю об этом. Знаю, что во многом смотрю на мир больше с негативной стороны, но так намного проще принять реальность со всеми её недостатками и несправедливостью.

А еще — как бы прозаично это ни звучало, — зная, что Айви в любом случае не обнаружит — или обнаружит, я честно не знаю, как это работает — моего появления или — что куда хуже — исчезновения, я снова позволяю себе оказаться где-то, но только не рядом с ней. Наверное, именно по этой причине я и стараюсь сбегать, ведь слабости моего больного разума начинают брать верх над сознанием. Это сложно. Сложнее, чем примириться с собой, сложнее, чем признаться в очевидном.

И я совру, если скажу, что ничего не чувствую. Во мне чувств гораздо больше, но своеобразный барьер — а может реакция все того же больного разума, черт его знает — не позволяет выпустить все наружу. Но так даже лучше — не хочу, чтобы Айви грустила еще больше, чем это вообще возможно.

Она просыпается ближе к восьми, что уже не удивляет — Айви снова начала страдать бессонницей; стрелка настенных часов едва достигает середины своего хода. Дверь балкона издает легкий скрип, половицы под тонким слоем влаги неприятно трещат, но её это не волнует — она садиться на ступени и, придерживая в руках пачку, смотрит на волны, что продолжают жить своей жизнью — неизменная картина наших общих будней. Им — свободным, живым, поднимающимся над песком — все нипочем. Они в своей реальности, темпе, в том, от чего перехватывает дыхание от открывающейся перед глазами красоты.

Я улыбаюсь. Рука все так же тянется к руке Айви, оглаживая тонкую кожу на запястье. Она делает глубокий вдох.

— Это будет выглядеть странно, знаю, но разговаривать с собой легче, чем думать, что тебя здесь нет. Мне тяжело — просыпаться каждый день, зная, что в один прекрасный момент ты уйдешь, а я, возможно, даже этого не замечу. Страшно, что придется пережить этот момент в одиночку, когда я только-только отвыкла быть одна, страшно отпускать, понимая, что после всего, что между нами было, останется пустота. И мне так много хочется сказать. Столько всего, что навязчиво крутится в мыслях, столько того, о чем не могла рассказать никому, кроме тебя. Я не знаю — здесь ли ты, Лео. Не знаю, что будет завтра, не знаю, что мне делать, не знаю, как… как взять себя в руки. Я больше не хочу быть сильной. Я так… так устала делать вид, что справляюсь со всем, а на деле просто… стою на месте и не могу решиться сделать шаг.

Айви опускает взгляд, ежась под новым потоком ветра. Накинутая на плечи кофта вряд ли спасает от холода; дрожащие пальцы наспех натягивают спадающий край, задерживаясь на мягкой ткани. Я осторожно оглаживаю худое и маленькое плечо, чувствуя вину за то, что не могу появиться рядом и утешить. Не могу соврать во благо, зная, что это навряд ли поможет. Ничего не могу. Я не больше, чем пыль, не меньше, чем те же лучи огненного диска, которые в отличие от меня дарят настоящее тепло, а не надуманное эфемерное ощущение.

Но принятие сего факта уже не отзывается горечью, злостью, обидой на несправедливость судьбы, сейчас все… проще.

Восходящее в небе солнце разгорается еще ярче, заставляя Айви все же подцепить сигарету из пачки и поднести фильтр к краю губ. Молчание иголками покалывает трахею, теряется меж едва слышимого шума ветра и все же заставляет меня всего на секунду накрыть ладонь её своею. Тихий смешок, щелчок от зажигалки — мир становится на паузу.

— Я так скучала, — теплота её голоса обнимает сердце, — Лео.

Я встречаюсь с её глазами — грустными, усталыми, но искрящимися радостью только от одного того, что мы снова можем видеть друг друга.

— Кажется, я начинаю становится жадной.

— Почему? — изгибаю бровь, слегка наклоняя голову. Айви закусывает край губы и двигается ближе — так, что вальсирующие по коже веснушки становятся еще ярче.

— Перерывы становятся все длиннее, а моя тяга — все сильнее. Так мало времени и столько сожалений…

— Айви, — перехватываю ее лицо, желая пальцами зацепиться за пушистые волосы, — сожалениями ведь ничего не изменишь. Я знаю, что сейчас непросто, что наши встречи с каждым разом становятся все короче, а чувства — все сильнее давят и затуманивают принятие, но тебе нужно принять действительность и постараться жить дальше без мыслей о том, что дорога в будущее без меня — это одна лишь боль. Ты обязательно справишься с этим, потому что я буду жить не только здесь, — осторожно касаюсь ее виска, — но и здесь, — а затем и груди.