"Тяжелый случай" для дракона

Глава 13. О скуке и справедливости

Рафал

Покои, выделенные моему «поверенному», напоминали будуар престарелой куртизанки, которой внезапно привалило наследство. Повсюду бархат, позолота и столько рюшей, что ими можно было бы удавить небольшой полк. Вайроны явно решили, что отсутствие вкуса можно компенсировать количеством потраченных денег.

Эдвин, наконец-то избавившись от камзола, который, казалось, весил больше него самого, стек в кресло, как подтаявшее масло. Вид у него был такой, будто он только что собственноручно разгрузил обоз с углем, а не поужинал перепелами.

— Рафал, — простонал он, массируя виски. — Во имя всех Древних, зачем? Зачем мы остались в этом цирке уродцев?

Я прошелся по комнате, брезгливо подцепив пальцем какую-то фарфоровую пастушку на каминной полке.

— Откуда такая ворчливость? Тебе не понравился десерт? По-моему, крем был сносный.

— К черту десерт! — Эдвин даже привстал от возмущения. — Эта семейка — сборище гадюк. Лицемерные, жадные, тупые. Все, кроме леди Алексии. Как в этом болоте выросла такая лилия — уму непостижимо. Мы еще не убедились до конца, что в ней есть Искра, но могли бы наблюдать издалека, а не жить здесь. Зачем этот фарс с гостеванием на несколько дней?

Я хмыкнул, поставил пастушку обратно (кажется, отломив ей голову, ну да ладно) и по-хозяйски развалился в кресле напротив, закинув ноги на обитый шелком пуф.

— Эдвин, ты мыслишь слишком плоско. Где твоя тяга к развлечениям?

— Я стар для таких развлечений, — буркнул он.

— Брось. Ты же в самом эпицентре чистого театра абсурда. Такое нельзя упускать. Эта девчонка... она как дикий зверек, которого заперли в клетке с шакалами. Шипит, царапается, шерсть дыбом. Уморительное зрелище. Мне стало интересно, надолго ли её хватит, прежде чем она окончательно потеряет контроль и даст всем отпор. Я хочу быть в первом ряду, когда это случится.

— Вы играете человеческими жизнями, как фигурами на доске, — осуждающе покачал головой помощник. — Но если серьезно, что думаете о девушке, леди Алексии? О её характере? Это действительно странно. Обычно яблоко от яблони недалеко падает, а тут...

— Святые Небеса, Эдвин, иногда мне кажется, что ты смотришь на мир через закопченное стекло, — я закатил глаза, снисходительно фыркнув. — Неужели не заметил главного? Того, почему она выглядит как нормальный человек среди этих ряженых шутов?

— И почему же?

— Потому что они её ненавидят. Не просто «не любят». Они её органически не переваривают.

Эдвин нахмурился, пытаясь сложить два и два.

— Ненависть? Это сильное слово. Отец строг, мачеха... глупа. Но ненависть?

Я хмыкнул, потянувшись за серебряным ножом для фруктов, забытым на столике. Идеальный баланс, надо заметить. Хоть что-то стоящее в этом доме.

— Друг мой, смотри внимательнее. Алексия — дочь графа от первого брака. Это очевидно даже слепому. Граф — бесхребетная амеба, он полностью под каблуком у своей второй женушки, поддакивает ей, как дрессированная болонка за кусочек сахара. А графиня Элеонора... О, эта женщина не из тех, кто будет с любовью сдувать пылинки с живого напоминания о своей предшественнице.

Я начал лениво подбрасывать нож в воздухе, ловя его за лезвие.

— К тому же, есть законы, Эдвин. Алексия — старшая. И держу пари на свою чешую, за ней стоит неплохое наследство матери. Надо бы уточнить, для полноты картины. Пока она здесь, дети Элеоноры — на вторых ролях, доедают крошки со стола. Мачеха спит и видит, как бы сплавить падчерицу куда подальше. Или в могилу, или замуж за старика — ей без разницы.

— Это лишь ваши догадки, — слабо возразил Эдвин.

— Это факты, лежащие на поверхности! — я резко рассек ножом воздух, указывая острием в сторону двери. Эдвин вздрогнул. — Ты видел младшую, эту писклявую Элис? Она была увешана золотом, как храмовый идол в праздник урожая. Кольца, колье, серьги с булыжниками. А на Алексии? Ни единой блестяшки. Любимую дочь выставляют напоказ, как призовую лошадь. Алексию же прячут в тени и угнетают, чтобы она не дай бог не затмила «настоящее сокровище» мачехи. Хотя, видит Бездна, затмить Элис несложно — достаточно просто иметь мозги, — я постучал пальцем по своему уху, усмехаясь. — И ты забываешь, кто я. Для моего слуха их стены — что картон. Пока мы стояли во дворе, я прекрасно слышал шипение в этом гадюшнике. Слышал, как «любящий» папаша рычал на дочь, требуя покорности, и как он при этом глох, стоило младшей начать отпускать ядовитые шпильки. Слышал, как Элис упивалась унижением сестры. Это было... безвкусно. Отвратительно безвкусно.

Эдвин посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом, от которого мне захотелось поморщиться.

— Знаете, Рафал, — протянул он с той интонацией, которую я ненавидел больше всего. — Вы можете сколько угодно строить из себя скучающего циника и злодея. Но правда в том, что за этой броней наглости у вас есть сердце. И вы терпеть не можете несправедливость. Вас задело то, как они с ней обращаются.

Я поперхнулся воздухом.

— Не смей меня оскорблять, Эдвин! «Сердце»? «Несправедливость»? Умоляю тебя. Я дракон, а не герой любовного романа. Мне плевать на их мышиную возню. Мне просто скучно, и их тупость оскорбляет мое эстетическое чувство. Вот и всё.