Тяжесть княжеского слова

Глава 3

Ольга

— А здесь мы повесим репродукцию Рембрандта «Возвращение блудного сына». Что вы думаете, девочки?

— Мне кажется, рано говорить о перестановках. Со дня смерти папеньки еще не прошло сорока дней, — ответила Натали и покосилась на меня. — Как-то непочтительно трогать вещи, пока его душа не покинула пределы пустоты.

Юлия Вячеславовна поджала губы, недовольная тем, что внучатая племянница ей возразила. Переведя взгляд на шмыгающую Софи, она фыркнула, затем развернулась и небрежно взмахнула рукой. Будто она здесь хозяйка, а мы — молчаливые тени у стен и ее слуги.

— Моя дорогая, твой отец не хотел громких оплакиваний. Я считаю, что в жизнь надо привносить радость, а не горе. Первым делом мы вынесем весь этот замшелый раритет и закажем новые мебельные гарнитуры у известного итальянского дизайнера. Выйдет, конечно, дороговато, но мы же не можем жить в прошлом веке, верно?

Я позволила Юлии Вячеславовне почувствовать себя хозяйкой положения. Нарочитое смирение и отсутствие возражений навели её на мысль, что я со всем согласна. Как и с тем, чтобы отправить падчериц учиться в какой-нибудь московский университет с общежитием.

Квартиру снимать дорого, а ее хоромы не предназначены для проживания такого количества незамужних барышень. В голове Юлии Вячеславовны созрел отличный план: прибрать к рукам наследство Дмитрия, отправить подальше его дочерей, а в идеале — выдать их замуж, и жить припеваючи.

— Папе никогда не нравился Рембрандт, — тихо сказала Софи.

— Дорогая, Дмитрий не отличался хорошим вкусом. Он это уже дважды доказал: сначала женившись на вашей матери, потом… во второй раз, — Юлия Вячеславовна брезгливо покосилась на меня, затем отвернулась и вновь принялась расхаживать по гостиной, придирчивым взглядом рассматривая даже горничных. — Нет, это, конечно, никуда не годится. Вульгарность и пошлость в каждом элементе.

Она царапнула золотое покрытие на рамке портрета какого-то предка Дмитрия. Следующими под критику попали: старенький резной камин, фарфоровые статуэтки пастушек, которые мой муж покупал на рынках, массивные книжные шкафы, низкий диванчик с расшитыми подушками, два кожаных кресла, шторы и плафоны. Последние вызвали у Юлии Вячеславовны неистовый гнев: роспись восемнадцатого века не годилась для современного интерьера.

Имперский шик, мол, устарел. В моду вошел западный минимализм. Или скандинавский стиль с его многофункциональностью, пастельными тонами, естественным освещением и отсутствием беспорядка. Мир стерильных людей, живущих картинками в интернете и брендовыми штучками, а не воспоминаниями.

Я подавила зевок, делая вид, будто внимательно слушаю. Время шло, а Юлия Вячеславовна все не унималась. Под горячую руку ее неуемного энтузиазма попали даже скромный Петр Исаакович и моя личная горничная Василиса. Бедняжка покрылась пятнами, когда тетка Дмитрия принялась отчитывать ее за небрежно заколотые волосы.

Хорошо, что наш садовник и его дочь уехали к родственникам под Новгород. Не дай бог старая гадина узнает, что они нелюди. У бедняжки и так нездоровое предубеждение против магической части населения страны, а тут целый леший и лесавка. Причем последняя не только нездорова, но и опасна для окружающих, особенно для мужчин.

— Хватит! — Я хлопнула по столу, чтобы привлечь внимание Юлии Вячеславовны и остальных. — Вон из моего дома!

Бедняжка потеряла дар речи на целую минуту, но это неудивительно. Когда всю жизнь тебе потакали родители, а затем единственный племянник, — ты превращаешься в бытового инвалида. Неважно, что тебе давно не пять, а все пятьдесят пять лет. Важны только твои желания. Для всех. Вне зависимости от возраста, степени родства и количества денег на карте.

Что же… пора исправить столь досадную оплошность.

— В смысле? — наконец отмерла Юлия Вячеславовна и округлила глаза. — Ольга, ты прогоняешь меня?

— Именно так.

— Но ты не можешь!

— Отчего же? — Я потянулась, двумя взмахами открыла нужную вкладку на экране и процитировала: — «Глава пятьдесят четвертая Гражданского кодекса Российской Империи устанавливает восемь очередей наследников по закону: наследниками первой очереди являются дети, супруг или супруга, родители наследодателя, а также внуки наследодателя и их потомки — по праву представления».

Опустив руку, я улыбнулась и посмотрела на побелевшую от злости Юлию Вячеславовну. Где-то в груди защекотало: воспрянувший дар поглощал чужие эмоции. Негативные, яркие, но до безобразия вкусные. Как ландрины — маленькие круглые разноцветные конфеты, присыпанные сахарной пудрой.

Когда я с родителями приезжала в Санкт-Петербург, мы обязательно их покупали. На каждом углу стоял киоск, где продавалась красивая железная коробочка с леденцами. Иногда я объедалась ими так сильно, что у меня появлялась аллергия. Мама ругала меня и отбирала сладости, но я всегда находила их в ее вещах.

Воспоминания о родителях вызвали знакомую дрожь. В ушах снова звенели крики, грохотали выстрелы, а на языке появилась горечь от пепла. Я напряглась и попыталась вспомнить лица, но размытые образы постоянно ускользали в темноту. Туда, где страшно, пахло пылью и страхом — таким же вонючим, как нестираные носки.