Тяжесть земли

2.

Ещё не взошло солнце, как Вестник и Рейне возобновили погоню. Они заночевали в том же городе у случайной семьи, посочувствовавшей им. Вместе они помогали прочим счастливчикам тушить пожар и вызволять из него раненых. Они так же раздобыли друг другу шпаги, дабы в полной мере быть готовыми ко следующей схватке.

Рейне был здоров как бык после той дозы света, которую отдал ему Вестник. Чего не скажешь про него самого. Благодарная семья предоставила ему новую одежду взамен обгоревшей, и при переодевании выяснилось, что на его теле не осталось ни единого живого места, не задетого огнём или ранениями. Одной лишь неубиваемой природой Вестника вероятно объяснить то, как он уцелел. А ещё лекарством, остатки которого он ввёл себе уколом. Наутро после него ожоги, как и иные увечья, побледнели, но не прошли насовсем, причиняя боль как телу, так и душе. Одолеваемый злостью, он сорвал с головы целый клок волос, которые чудом не сгорели целиком.

Он подарил так много света Рейне и пострадавшим горожанам, что совершенно не хватало на себя.

Была, однако, и обратная сторона медали. Отныне тонкая нить, связавшая его и Исидора, вела в чётком направлении. Пока она свежа и нерушима, рисуя в голове верные дороги и попутные образы, Вестник смело надеялся на успех и удачу, ведя Кууру по заснеженным тропам, побеспокоенным предыдущими скакунами.

Позади Рейне жался к спине, не решаясь нарушить молчание, дабы не повредить сей внутренний компас, настроенный в душе Вестника. Они не проронили ни слова с тех самых пор, как выдвинулись в путь.

Вестник аккуратно провёл по рукам Рейне, сцепленным в замочек поверх его живота, следом провёл пальцем по венам в виде W — ты можешь спрашивать обо всём, что тебя беспокоит.

И Рейне спросил:

— Майло... Ты не против, если я буду звать тебя по имени? Я бы хотел спросить тебя кое-что.

Майло. Столь давно он не слышал своё имя из уст других, что перестал им и сам себя называть.

— Что ж, раз оно тебе известно... Да, я не против. Тебе можно.

Такая расстановка приоритетов немало польстила Рейне. Отбросив гордость, он, однако, продолжил:

— Так вот, я хотел спросить... Я, безусловно, благодарен за то, что ты помогаешь мне. Мне кажется, я бы давно сошёл с ума, если бы не ты. Но мне никак не понять одно... зачем тебе это? Я понимаю, почему я хочу уничтожить Райтмайра. Зачем тебе его смерть?

— Разве не ясно? — изумился Майло. — Для человека, обретшего могущественный дар, Райтмайр выбрал ложную сторону. Он хочет жить вечно, чтобы изжить человечество. Я же живу вечно, чтобы его спасать. Он считает, что оказывает миру услугу, очищая от ненужных душ. Любая жизнь имеет ценность, особенно в глазах Бога. Даже судьба глупца, безымянного, нищего бродяги может на корню поменять судьбу целого мира. Но мы этого не знаем. И иногда это и к лучшему.

Как он намеревался изжить со свету буйствующую душу? Как бы Майло ни стремился избегать насилие, но, к сожалению, люди, встававшие с Райтмайром в ряд, иначе не воспринимают. Придётся устроить засаду — или сразу пойти в атаку.

Что касаемо Исидора... его хрупкая попытка посодействовать справедливому возмездию хотя бы на шаг, но приблизила его к искуплению. Ему не доставало лишь смелости... и правильных союзников.

***

Наконец, он предоставлен самому себе. Наконец, Исидору выдалось время основательно всё обдумать. За окном никого не видать, но тихий страх расплаты в виде двух мстителей так и нарастал в его чувствах вплоть до того, что дёргалось левое веко.

А пока тишина. Тишина, защищённая забытыми серыми стенами.

Двадцать лет... Двадцать лет они скитаются по свету, непонятно кому доказывая свою силу. Богу? Дьяволу? Они и так осведомлены.

Что же касается людей, то Исидора Фербера давно перестала заботить идущая о нём или Флориане молва. Тогда в Кёльне задолго до их с Йохеном побега от властей, они были лишь студентами, пробовавшими жизнь на вкус со всех её сторон. Тогда в Кёльне Исидор был лишь безропотным учеником известного врача-алхимика.

Ныне ему за сорок. У него свои ученики и свои знания, которыми не грех и похвастаться. Он и не скрывал после недавнего времени — Флориан окончательно становился обузой, больным калекой, за которым нужен глаз да глаз. Очередная смерть, и вот его призрак травит ему мысли и душу: верни меня, мне нужно жить, давай, сделай это, как раньше, как ты это умеешь, я уже нашёл себе носителя, не бойся!

Флориан был ему и Йохену почти как отец. И непреклонная в своей откровенности совесть мучила Исидора каждый раз при мысли о том, что стоило бы положить конец сей череде нелепых воскрешений. Стоило бы, наконец, освободить его от жизни, которой он давно лишился.

Это не то бессмертие, которое они оба искали.

И теперь, когда Йохена не стало, он был готов.

— Это слишком....

Пока ученики собирали воду из Хопеаярви и готовили новый эликсир, Исидор затаился в одинокой церкви, ища утешение посреди разбитых скульптур и барельефов, которые не успели испортить время и бродяги. Под мрачным куполом осколка войны его наполненное думами уединение потревожило узнаваемое беспокойство. Трудно это назвать гулом или иным звуком. Это призрачное присутствие.

Исидор отвернулся от окна и всплеснул руками, отчего шелест широких рукавов эхом отразился от толстых стен.

— Что теперь, Флориан? Куда пойдёшь добывать нового носителя? Йохен был слишком предан тебе, чтобы согласиться. Мои же люди на это не пойдут.

Но призрак не собирался отступать. На расстоянии вытянутой руки он был зрим как во плоти.

— На это бы вполне сгодился младший брат Виклундов. О том, чтобы завладеть телом Вестника, я мог бы только мечтать. Рано или поздно, они нас снова найдут.

Флориан полоснул ребром ладони по виску Исидора, и перед ним распахнулись цвета призрачного мира, ударив по глазам грозовой вспышкой. Яркие, тусклые, размытые и чёткие, они почти ослепляли. Держа руку в приглашающем жесте, Флориан отлетел спиной вперёд в центр залы. Прожилки его души моргали рубиновыми огнями, с иллюзорных одежд и волос сыпались искры, гаснувшие, не доходя до пола. Из-под ног проступали завитки удушливого дыма.