Тысяча бумажных журавликов

Глава 4. Творческий барьер

Алиса сидела за кухонным столом, уставившись в экран ноутбука. Курсор мигал на пустой странице, будто дразня ее беспомощность. Раньше слова лились легко, как ручей весной — она могла написать сказку за вечер, редактировать три рукописи за день и еще придумать сюжет для новой книги перед сном. Теперь же перед ней была лишь пустота.

Она перечитала последний абзац в десятый раз:
"Принцесса верила, что дракон..."

И снова ступор. Что дракон? Что он мог сделать? Украсть? Обмануть? Предать? Все варианты казались плоскими, ненастоящими. Алиса с силой нажала backspace, стирая неудачное начало. На экране осталось лишь белое поле, такое же пустое, как и ее воображение последние недели.

На столе рядом лежало письмо от издательства, уже третий день нераспечатанное. Она знала, что там — очередной запрос о задержке правок по "Сказкам лунного кролика". Книга должна была выйти через месяц, а она не могла написать даже сопроводительной аннотации.

Алиса потянулась за кружкой, но кофе уже остыл, оставив на поверхности маслянистую пленку. Взгляд упал на календарь — 12 дней без единой законченной страницы. 12 дней, как она не могла придумать ни одного по-настоящему волшебного момента. Все ее истории теперь заканчивались одинаково: "И они поняли, что чудес не бывает".

Двенадцатый день. Без сказок.

Раздался резкий стук в дверь, заставивший ее вздрогнуть. Алиса не ожидала гостей — Катя предупредила бы звонком.

— Кто там? — спросила она, не вставая.

— Сосед.

Голос звучал глухо, но узнаваемо. Алиса замерла. Зачем он пришел? После того инцидента с краской прошло дней пять, и она уже начала надеяться, что больше никогда его не увидит.

Открыв дверь, она обнаружила Луку, стоящего в полуметре от порога. В руках он держал аккуратно сложенную простыню — ту самую, испорченную краской. Теперь ткань была идеально чистой, даже слишком — видно было, что ее не просто постирали, а буквально отдраили.

— Отстиралось, — коротко сказал он, протягивая простыню, но не поднимая глаз.

Алиса автоматически взяла сверток. Ткань пахла резким химическим запахом пятновыводителя, но под ним угадывался едва уловимый аромат масляных красок и скипидара.

— Спасибо, — пробормотала она. — Но журавлика это не вернет.

Лука наконец поднял взгляд. В свете коридорной лампы его глаза казались не просто темными — они были глубокими, как ночное небо в горах, где видно каждую звезду. В них читалась странная смесь упрямства и усталости.

— Вы пишете? — неожиданно спросил он, кивнув в сторону виднеющегося за ее спиной ноутбука.

Алиса машинально прикрыла дверь немного больше, будто защищая свое незаконченное творение.

— Редактирую. Детские книги.

— А сами? Сочиняете?

Она почувствовала, как сжимается горло. Этот вопрос она задавала себе каждое утро последние две недели.

— Раньше писала. Теперь... теперь нет.

Лука изучал ее лицо с неожиданной внимательностью, будто видел что-то за этими словами. Его взгляд скользнул по ее рукам, сжимающим простыню, по неубранным волосам, по темным кругам под глазами.

— Почему именно детские? — вдруг спросил он.

Вопрос застал ее врасплох.

— Потому что... — Алиса запнулась, впервые за долгое время пытаясь сформулировать это вслух. — Потому что в них всегда есть счастливый конец. Даже если герой ошибается, даже если все кажется потерянным — в конце все равно будет хорошо.

Уголок его губ дрогнул — не то усмешка, не то гримаса боли.

— Я тоже раньше рисовал светлое. Теперь... — он сделал неопределенный жест рукой, — теперь получается только это.

За его спиной, в полумраке коридора, Алиса разглядела прислоненную к стене картину — хаотичные черные мазки, переплетенные с кроваво-красными и темно-синими штрихами. Без названия. Без понятного сюжета. Просто боль, выплеснутая на холст.

— Что... что случилось? — не удержалась она.

Лука резко отвел взгляд, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Жизнь, — коротко бросил он. — Она умеет отбирать самое важное.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел, оставив ее стоять на пороге с чистой простыней в руках и миллионом новых вопросов в голове.

*******

В своей мастерской Лука швырнул кисть в банку с растворителем, наблюдая, как краска медленно отслаивается от щетины, окрашивая жидкость в грязно-коричневый цвет. На мольберте стояла очередная черно-синяя абстракция — уже третья за эту неделю. Галерея ждала новые работы к выставке, а он не мог выдавить из себя ничего, кроме этой бессмысленной боли.

Он закрыл глаза, вспоминая свои старые картины:
"Утро в саду" — та самая, что выставлялась в Париже, с солнечными зайчиками на стенах старинного особняка.
"Смеющаяся Лина" — портрет сестры, который купили за бешеные деньги, а он тогда так гордился...

Теперь же его работы выглядели как ночные кошмары. Даже критики писали, что "бывший вундеркинд потерял свое волшебное прикосновение".

Лука потянулся к закрытому альбому на верхней полке — тому самому, со старыми эскизами и набросками. Его пальцы дрогнули в сантиметре от корешка, так и не коснувшись обложки.

— Если бы она знала, что счастливые концы — ложь... — прошептал он в пустую мастерскую.

На стене тикали часы, отсчитывая время, которое он больше не мог заполнить светом.