Тысяча бумажных журавликов

Глава 7. Неловкий ужин

Алиса сидела за кухонным столом, нервно проводя пальцами по краю салфетки. Лука стоял у плиты, его мощная спина напряглась под тонкой тканью футболки. Кухня наполнилась ароматами чеснока, сливочного масла и чего-то еще — чего-то теплого и домашнего, чего Алиса не чувствовала в этих стенах уже очень давно.

"Неловко как-то," — подумала она, наблюдая, как его сильные руки ловко управляются с ножом. — "Он готовит на моей кухне, а я просто сижу..."

— Тебе помочь? — снова предложила она, чувствуя себя бесполезной.

Лука обернулся, и в его обычно мрачных глазах она увидела что-то новое — сосредоточенную мягкость.

— Береги руки. — Он кивнул на ее перевязанные ладони, и уголок его рта дрогнул в почти незаметной улыбке. — Лучше расскажи, какой соус предпочитаешь — сливочный или томатный?

Алиса удивилась такому выбору.

— Ты что, приготовил оба варианта?

— Ну, — он пожал плечами, снова становясь серьезным, — не знал, что тебе нравится.

Этот простой ответ заставил ее сердце учащенно забиться. Он действительно приготовил два варианта, просто потому что не был уверен в ее предпочтениях.

— Сливочный, — прошептала она. — С пармезаном, если можно.

Лука кивнул и вернулся к плите. Алиса наблюдала, как его пальцы, такие точные с кистью, теперь с удивительной грацией управлялись с кухонными принадлежностями. Он работал молча, но в каждом его движении читалась какая-то особая внимательность, будто это не просто ужин, а нечто большее.

Когда он поставил перед ней тарелку, Алиса не смогла сдержать восхищенный вздох. Паста карбонара лежала идеальными спиральками, украшенная хрустящими ломтиками панчетты, присыпанная свежим пармезаном и листиками базилика. Это было настоящее произведение искусства.

— Это... — она заколебалась, — слишком красиво, чтобы есть.

Лука хмыкнул, наливая в бокалы красное вино:

— Просто паста. Ешь, пока горячая.

Но она заметила, как его глаза загорелись от ее реакции, как он украдкой наблюдал за тем, как она берет первую вилку. Вкус взорвался во рту — нежная сливочность, идеально приготовленные макароны, хрустящая панчетта с нотками копчености.

— Боже, — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. — Это восхитительно!

Лука отпил вина, избегая ее взгляда, но Алиса заметила, как его плечи слегка расслабились, как уголки губ дрогнули в ответ на ее искренний восторг.

— Лина обожала, когда я готовил, — вдруг сказал он, крутя бокал в пальцах. — Говорила, что это единственное, что у меня получается лучше, чем рисовать. — Лина – это та девушка на холсте, который ты однажды успела рассмотреть со своего балкона.

Тишина повисла между ними, но теперь она была другой — не неловкой, а скорее давящей, наполненной невысказанными мыслями и воспоминаниями.

Алиса медленно опустила вилку.

— Ты... хочешь поговорить… о ней?

Его пальцы сжали бокал так, что Алиса испугалась, что хрусталь треснет. Но через мгновение он выдохнул и отставил вино.

— Она была... светом, — начал он, глядя куда-то поверх ее плеча. — Всегда смеялась. Даже когда... — голос его сорвался, — даже когда болезнь забрала у нее возможность ходить. А я... я не смог...

Он резко встал и отошел к окну, спиной к ней. Алиса видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Морис поднялся и потёрся о его ноги, но Лука словно не замечал кота.

Алиса встала и осторожно подошла к нему. Не решаясь прикоснуться, она просто встала рядом, плечом к плечу, глядя в то же ночное окно.

— Ты не обязан говорить, — прошептала она.

— Но я должен, — его голос звучал хрипло. — Потому что сегодня... когда я увидел тебя на том дереве... — он повернулся к ней, и в его глазах стояла такая боль, что у Алисы перехватило дыхание. — Я понял, что не вынесу, если... если...

Она не дала ему договорить, обняв его так крепко, как только позволяли ее поврежденные ладони. Лука сначала замер, потом его руки медленно обняли ее в ответ, сначала неуверенно, потом все крепче.

— Я здесь, — прошептала Алиса ему в грудь. — Я никуда не лезу. Пока.

Он рассмеялся — хрипло, неожиданно, и этот звук, казалось, удивил его самого. Морис громко мявкнул, словно одобряя этот прорыв.

Когда они снова сели за стол, что-то между ними изменилось. Разговор потек легче, хотя Лука по-прежнему говорил мало. Но теперь он слушал — по-настоящему слушал, когда Алиса рассказывала о своей работе редактором, о том, как когда-то мечтала писать сказки.

— А почему перестала? — спросил он, наполняя ее бокал.

Алиса задумалась, вертя вилку в пальцах.

— Наверное, перестала верить в счастливые концы, — призналась она наконец.

Лука внимательно посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то новое — понимание.

— А я перестал верить в свет, — тихо сказал он. — В картинах. После... — он не договорил, но Алиса поняла.

Они допили вино в тишине, но теперь это была комфортная тишина. Когда Лука встал, чтобы помыть посуду, Алиса не стала возражать. Она просто наблюдала, как этот большой, неуклюжий мужчина с руками художника бережно моет каждую тарелку, вытирает стол, ставит все на свои места.

Перед уходом он остановился в дверях, не решаясь что-то сказать. Алиса первой нарушила молчание:

— Спасибо. За ужин. И... за все.

Лука кивнул, его глаза в полумраке коридора казались темными и глубокими.

— Заходи завтра, — неожиданно сказала Алиса. — Я... я могла бы приготовить ужин. В знак благодарности.

Он замер, потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я принесу вина.

Когда дверь закрылась за ним, Алиса прислонилась к косяку, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Морис, оставшийся почему-то у нее, мурлыкал на кухне, вылизывая лапу.

Стена между ними действительно дала трещину. И сквозь нее пробивался свет — хрупкий, едва заметный, но настоящий.