Тысяча бумажных журавликов

Глава 8. Первый конфликт

Три дня прошло с того вечера, когда Лука впервые рассказал ей о Лине. Алиса сидела на своем балконе, поджав босые ноги под себя. Вечернее солнце золотило кирпичную стену, к которой она прислонилась, а легкий ветерок шевелил страницы открытого дневника у нее на коленях. Их балконы располагались вплотную — разделенные лишь низким бетонным парапетом, так что если оба выходили одновременно, оказывались на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Она аккуратно складывала тридцать третьего журавлика из нежно-голубой бумаги с серебристыми прожилками — из той самой пачки, что Лука принес после истории с Морисом. Пальцы двигались автоматически, следуя давно заученным движениям, в то время как мысли блуждали где-то между последним разговором и странным теплом, поселившимся в груди после него.

Скрип открывающейся двери заставил ее обернуться. Лука вышел на соседний балкон, в руке — пачка сигарет и зажигалка. Он был в растянутой черной футболке, волосы взъерошены, будто он только что провел рукой по ним в раздражении.

"Он выглядит уставшим", — подумала Алиса, но тут же опустила глаза, делая вид, что не замечает его. В последние дни между ними установилось странное, хрупкое перемирие, и она боялась нарушить его неловким словом.

Дым сигареты потянулся в ее сторону, но через мгновение Лука пересел так, чтобы ветер относил дым в другую сторону. Этот маленький жест — почти незаметная забота — заставил ее сердце учащенно забиться.

— Опять за своим ритуалом? — спросил он наконец. Голос его звучал хрипловато от долгого молчания.

Алиса лишь кивнула, не отрываясь от работы. Бумага мягко шелестела под ее пальцами, принимая форму крыльев. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, изучающий.

— Сколько их уже? — Лука сделал еще одну затяжку, стряхивая аккуратно пепел в жестяную банку, которую, как она заметила, он специально принес для этого.

— Тридцать три, — ответила она, наконец поднимая глаза. — Сегодня тридцать третий день.

Он кивнул, его взгляд скользнул по развернутой странице дневника, лежащего у нее на коленях. Алиса инстинктивно прикрыла ладонью записи, но было поздно — он уже успел прочесть несколько строк.

— А зачем? — спросил он вдруг, и в его голосе не было привычной колкости, только искреннее, почти детское любопытство.

Алиса замерла. Она ни разу не объясняла ему смысла этих бумажных птиц. Но после того, как он открылся ей с историей о Лине, молчать казалось нечестным.

— Это... способ считать дни, — начала она осторожно, вертя почти готового журавлика в пальцах. — По одному журавлику в день. Пока не наступит тот момент, когда я снова смогу...

Голос ее прервался. Как объяснить то, что она и сама до конца не понимала?

— Поверить в любовь? — Лука досказал за нее, и в его голосе не было насмешки, только понимание.

Она кивнула, не решаясь посмотреть ему в глаза. Ветер перевернул страницу дневника, обнажив запись прошлой недели: "День 28. Почему его слова ранят больше, чем все насмешки Кати?"

Лука заметил это, его брови слегка приподнялись, но он сделал вид, что не прочел. Вместо этого он потушил сигарету и неожиданно протянул руку, осторожно взяв одного из журавликов, стоящих перед ней на столике.

— И ты думаешь, бумага может помочь? — спросил он мягко, вертя хрупкую фигурку в своих больших, неуклюжих пальцах, привыкших к грубым мазкам масляной краски, а не к тонкой оригами-бумаге.

— Это не про бумагу, — ответила Алиса, чувствуя, как в груди загорается что-то колючее. — Это про обещание самой себе. Про то, что я могу продержаться. Что каждый день — это шаг вперед, даже если он кажется незаметным.

Лука аккуратно поставил журавлика обратно, выравнивая его с другими, но его лицо стало серьезным, глаза потемнели.

— А если в конце года ты поймешь, что все это время просто обманывала себя? — спросил он тихо. — Что чувства нельзя втиснуть в сроки, разложить по дням, как твоих бумажных птиц? Что боль не исчезнет только потому, что ты сложила тысячу журавликов?

Его слова не были злыми, но они ударили с неожиданной силой, попав точно в самое уязвимое место. Алиса резко подняла глаза, и в ее взгляде вспыхнул огонь.

— Ты сейчас сравниваешь мой ритуал с тем, как ты прячешься за своими мрачными картинами? — голос ее дрожал от сдерживаемых эмоций. — Как ты годами не можешь нарисовать ничего светлого, потому что боишься, что это будет "предательством"?

Лука замер, будто его толкнули. Его лицо стало каменным, только в глазах мелькнуло что-то дикое, почти животное.

— Я не... — он начал, но слова застряли у него в горле.

Внезапно он резко встал, и в этот момент его локоть задел кружку с чаем, стоявшую на краю столика.

Все произошло мгновенно.

Фарфор со звоном разбился о плитку балкона. Кипяток разлился широкой темной лужей, затопляя открытый дневник и десяток бумажных журавликов, аккуратно выстроившихся перед Алисой. Синие, золотые, черные — все они в одно мгновение превратились в бесформенную мокрую массу, краски расплывались, бумага коробилась.

Лука застыл, глядя на разрушение, которое сам же и сотворил. Его лицо стало совершенно пустым, только пальцы слегка дрожали, сжимаясь в кулаки и разжимаясь снова.

Алиса не шевелилась. Она смотрела на уничтоженных журавликов — на тридцать три дня ее жизни, ее усилий, ее маленьких побед — и в ее глазах не было слез. Только ледяная ярость, слишком глубокая для слов, слишком острая для крика.

Они молчали. Даже Морис, выглянувший из кухни, замер на пороге, его обычно равнодушные зеленые глаза широко раскрылись, уши прижались к голове — он чувствовал напряжение, витавшее в воздухе.

Лука сделал шаг вперед, его рука дрогнула, будто он хотел прикоснуться, что-то сказать, исправить. Но Алиса лишь отстранилась, ее взгляд был словно бронированное стекло — прозрачное, но непреодолимое.

Он открыл рот, но она резко встала, собрав остатки дневника — страницы слиплись, чернила расплылись, превращая ее аккуратные записи в нечитаемые синие пятна.