Тысяча лет для тебя

Глава 1. Алый Феникс над Тихой Заводью.

Небосвод, еще недавно имевший чистейший нефритовый цвет, окрасился в тревожные, багряные тона, и, словно раненый зверь, истекал кровью на алую парчу заката. Густой едкий дым, пахнущий горелой соломой и горькими травами, стлался над верхушками деревьев, превращая изумрудный полог леса в мрачную завесу.

Сквозь заросли, ломая сухие ветви и утопая по щиколотку во влажном мху, спешила дюжина мужчин. Их простые холщовые штаны были забрызганы грязью, а натруженные спины взмокли от пота. Они двигались молча, сберегая дыхание для изнурительного бега. Лишь треск сучьев под ногами да их собственное тяжелое рваное дыхание нарушали лесную тишину.

Впереди всех, прокладывая путь своим крепким телом, и не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви, несся Ван Бин, староста деревни Южного Склона.

Лицо этого сороколетнего мужчины уже было изрезано морщинами, словно кора старого дуба, а в черных, как смоль, волосах серебрилась первая седина. Его глаза, обычно спокойные и ясные, сейчас горели тревогой, отражая далекие отблески пламени.

Наконец, лес расступился. Мужчины выбежали на поляну и замерли, пораженные открывшимся зрелищем.

Деревня Тихой Заводи, приютившаяся в лощине у ручья, была объята пламенем, и превратилась в гигантский костер. Огненные языки с ревом пожирали соломенные крыши, и те с треском обрушивались внутрь, взметая в небо тучи искр, похожих на рой разъяренных светляков. Глинобитные стены чернели и трескались от нестерпимого жара. Воздух дрожал и плавился, а к горькому запаху гари примешивался пряный аромат горящих трав…

Но самым страшным была тишина. Не было слышно ни криков о помощи, ни плача, ни испуганных возгласов. Лишь рев огня, подобный голодному рыку дракона. Деревня горела, но в ней, казалось, не было ни единой живой души.

Мужчины из Южного Склона стояли на краю поляны, их лица, освещенные зловещим заревом, выражали смесь страха и растерянности. Жар долетал даже до них, заставляя прикрывать лица руками.

— Небеса… — прошептал кто-то сзади.

Ван Бин сделал несколько шагов вперед, его взгляд лихорадочно метался от одного пылающего дома к другому, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение, хоть один силуэт в огненном мареве.

— Видите людей? — хрипло спросил Ван Бин, не оборачиваясь. Голос его был едва слышен за ревом пламени.

Из-за его плеча выступил молодой, широкоплечий крестьянин по имени Линь Бао. Его лицо, обычно добродушное, сейчас было мрачным, а в глазах застыло недоумение. Он покачал головой, вытирая пот со лба тыльной стороной мозолистой ладони.

— Никого, староста Ван! Ни живых, ни мертвых. А подойти ближе — верная смерть. Жар такой, что камни лопаются. Мы ничего не сможем сделать.

Линь Бао сплюнул на землю и с бессильной яростью посмотрел на огонь.

— Но кому это понадобилось? — пророкотал он — Это же деревня травников! Они жили тихо-мирно, никому не чинили зла. У них и взять-то нечего, кроме сушеных целебных растений. Кто мог поднять руку на целителей?

Ван Бин медленно повернул голову. Пляшущие отсветы огня играли в его темных глазах, делая их похожими на два тлеющих угля. Он положил тяжелую руку на плечо молодого крестьянина, словно пытаясь унять его праведный гнев.

— Не спеши с выводами, Линь Бао! — произнес староста нарочито спокойным тоном — Может, это не злой умысел. Огонь — коварный слуга. Оставленная без присмотра печь, искра, упавшая на сухую солому… Беда могла прийти и по неосторожности. А люди успели уйти за ручей, и пережидают там.

Но глядя в самое сердце бушующего пламени, на то, как огонь одновременно и яростно пожирал всю деревню целиком, Ван Бин и сам не верил в свои слова. Слишком уж ровно и страшно горела Тихая Заводь. Слишком мертвенной была тишина вокруг. И еще. В запахах пожара явственно чувствовались тошнотворный аромат горящей плоти…

Вдруг тишину, нарушаемую лишь ревом огня, прорезал взволнованный крик одного из крестьян, стоявшего поодаль, у кромки леса.

— Староста Ван! Сюда!

Ван Бин, не раздумывая, бросился на зов, и остальные последовали за ним. Он быстро миновал несколько обугленных кустов и увидел своего односельчанина, застывшего у подножия исполинского баньяна, корни которого, толстые, как руки борца, свисали до самой земли, образуя подобие шатра. И в тени этих корней, словно в нише, сжавшись в комок, сидел ребенок.

Это был мальчик лет шести, в испачканной сажей одежде. Он сидел, втянув голову в плечи, и все его маленькое тело сотрясала дрожь. Личико было бледно и тоже перепачкано, а в больших темных глазах плескался ужас. Его худые ручонки замерли на груди, что-то прикрывая от посторонних глаз.

Сердце старосты дрогнуло от жалости. Он знаком велел остальным оставаться на месте, а сам медленно, чтобы не напугать, подошел ближе и опустился на одно колено.

Его голос, обычно громкий и уверенный, стал мягким, ласковым, каким говорят с испуганными птенцами.

— Маленький друг… Ты из этой деревни? Где твои родители? Где все остальные?

Мальчик вздрогнул от звука голоса, но не ответил. Он лишь сильнее сжался, его взгляд метнулся на Ван Бина — дикий, затравленный взгляд зверька, попавшего в силки.

Теперь было видно, что он прикрывает ладонями — речную раковину, висящую на его груди на простом темном шнурке.

Староста вздохнул и попробовал снова, еще ласковее.

— Как тебя зовут?

Молчание. Лишь треск горящих балок вдалеке, да быстрое дыхание самого мальчика.

Поняв, что слов от него не добиться, Ван Мин немного помолчал, а потом осторожно протянул свою широкую, мозолистую руку.

— Послушай, мы из деревни Южного Склона. Мы пришли помочь. Пойдем со мной!

Он коснулся пальцами худенького запястья мальчика, но тот отреагировал с неожиданной силой. Словно от прикосновения раскаленного железа, он вырвал руку, отшатнулся и, оглядевшись с отчаянием, метнулся в сторону, пытаясь убежать в лес, подальше и от огня, и от людей.

Но Ван Мин был готов к этому. Он одним движением поймал беглеца в свои крепкие, но бережные объятия, прижал к широкой груди, не давая вырваться. Мальчик забился в его руках, но староста лишь крепче прижал его, закрывая от вида пожарища.