Тысячный раз

Глава 1. «Она помнит»

Зара проснулась с чужой кровью во рту и сразу поняла — снова.

Не своей. Чужой — привкус железа и чего-то горького, как полынь, которую она терпеть не могла. Этот вкус всегда был первым. Раньше рассвета, раньше боли в висках, раньше осознания. Шестьсот тридцать один раз она просыпалась с этим вкусом и шестьсот тридцать один раз думала одно и то же.

Опять.

Потолок таверны «Три кости» был щербатым. Третья доска слева треснула поперёк — трещина в форме реки, если смотреть с прищуром. На сто двенадцатом цикле она лежала и рассматривала её два часа. Потом перестала. Трещина не менялась. Ничего не менялось.

Зара села.

Голова привычно качнулась — первые минуты после перезапуска всегда были как похмелье без алкоголя. Тело помнило одно, память знала другое, и между ними зияла трещина пошире потолочной.

За окном Вельхарн просыпался.

Она слышала это, не глядя: скрип колёс на Медном мосту, голос пекаря Остена — он всегда пел что-то невнятное, когда разжигал печь, что-то трёхсложное и заунывное. На триста сорок шестом цикле Зара выучила слова. На триста сорок седьмом пожалела об этом. Старая песня о женщине, которая ждёт мужа с войны. Муж не возвращается. Женщина ждёт всё равно.

Остен пел её каждое утро.

Не знал, что она про него знает.

Не знал вообще ничего.

Зара встала, подошла к окну и посмотрела вниз. Улица Вельхарна лежала в сиреневом рассветном свете — брусчатка, фонари ещё горят, молочница с тяжёлыми бидонами движется от дома к дому. Это была Рута. Сорок два года, хромает на левую ногу после падения с лестницы восемь лет назад, вдова, двое детей, младший — Лео — на прошлой неделе, то есть в прошлом цикле, разбил локоть и плакал в три ручья. Зара знала. Рута не знала, что Зара знает.

Никто не знал.

Она провела рукой по лицу — ладонь зацепила цепочку медальона, холодный металл мазнул по щеке. Зара не стала открывать его. Незачем. Внутри пусто, она проверяла. На шестом цикле. На пятидесятом. На двухсотом.

Пусто.

Она помнила только руки — чужие, тёплые. Запах книг и воска. Смех, который начинался низко и уходил вверх, как вопрос. Больше ничего. Лицо петля стёрла первой — будто решила, что это лишнее.

*Ты сломала мир ради призрака,* — говорил Каэлин. Всегда в разных словах, с разной интонацией, но суть одна.

Она каждый раз находила, что ответить.

Сегодня ответ заготовила заранее.

---

Сапоги она зашнуровала стоя, не садясь — привычка, выработанная на втором цикле, когда поняла, что каждая секунда утром на счету, хотя и не могла тогда объяснить — на счету чего именно. Теперь знала. Первый час после перезапуска — единственный час в цикле, когда что-то могло пойти иначе. Потом город укладывался в колею и катился по ней до полуночи с механической точностью будильника.

Куртку она накинула, не застёгивая.

Вышла в коридор.

Таверна «Три кости» была двухэтажной, семь комнат, общий зал внизу, кухня, которую хозяин Брим топил с пяти утра, — Зара чуяла запах горящего жира и лукового бульона, поднимавшийся по лестнице. На двести девятом цикле она пробовала этот бульон. Ничего особенного. Но запах каждый раз встречал её здесь, на третьей ступени от верха, и теперь был привязан ко всему сразу: к перезапуску, к шестистам циклам, к вкусу чужой крови во рту, к пустому медальону.

Запах лука и жира.

Начало конца. Снова.

Она остановилась у второй двери слева.

За ней было тихо. Но тишина была неправильной — не сонной, а бодрствующей, натянутой, как тетива. Зара приложила ладонь к двери — просто так, не зная зачем — и почувствовала чуть заметную вибрацию. Кто-то внутри переступил с ноги на ногу.

Он уже не спал.

Конечно, не спал.

*Семьсот тридцать один цикл,* — подумала она. *Он помнит больше меня на сто циклов. Он, наверное, давно разучился спать.*

Она убрала руку от двери.

Спустилась вниз.

---

В общем зале было пусто — слишком рано для постояльцев, слишком поздно для Брима, который гремел чем-то в кухне и бормотал себе под нос. Зара села за крайний стол у окна — её стол, хотя Брим об этом не знал. Шестьсот тридцать один раз она садилась здесь. Полировка на краю столешницы стёрта чуть сильнее с левой стороны — от её локтя. Петля сбрасывала всё, но дерево помнило.

*Хоть кто-то,* — подумала она без горечи. Горечь кончилась на четырёхсотом.

Брим вышел из кухни с кружкой — поставил перед ней, не спрашивая.

— Рано встала, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

— Всегда рано встаю.

— Знаю. — Он пожал плечами. — Видел тебя вчера в окно, ты полночи не гасила свет.

Зара посмотрела на него.

Брим был пятидесяти лет, грузный, с лицом человека, которого жизнь удивляла редко и давно. Он не помнил её. Никогда не помнил. Каждый раз это было новое знакомство с его стороны и шестьсот тридцать второе — с её.

— Читала, — сказала она.

— Что читала?

— Книгу.

— Какую?

Она взяла кружку. Чай был горячим и слишком сладким — Брим всегда клал лишний кусок сахара, она заметила это на восемнадцатом цикле.

— Скучную, — сказала она. — Про женщину, которая ждёт.

Брим фыркнул и ушёл обратно в кухню.

Зара смотрела в окно.

Рута с бидонами уже прошла дальше по улице. Лео сейчас ещё спал — он всегда вставал поздно, в отличие от матери. Сегодня на третий день цикла он разобьёт локоть. Зара знала, в каком именно месте — угол забора у сапожника Дина, там торчит ржавый гвоздь, и Лео будет бежать, не глядя под ноги. На четырёхсот семнадцатом цикле она вырвала этот гвоздь. Лео не упал. Зато споткнулся о камень и разбил колено — хуже, чем локоть.

Она вбила гвоздь обратно.

Иногда петля была права.

---

Скрипнула лестница.

Зара не обернулась. Она знала этот скрип — четвёртая ступень, ближе к правому краю. Каэлин всегда наступал на неё одинаково, хотя наверняка знал, что она скрипит, — он знал про эту таверну всё, что можно знать, и ещё то, что нельзя.