Тюльпинс, Эйверин и путь к Искре

Глава четырнадцатая, в которой Тюльпинс совершенно огорчен

Светлая комнатка, предназначенная, видимо, для собрания театральной труппы, сейчас была практически пуста. В ней находились только четверо. Парнишка, который проверял билеты на входе, сидел на одном из столов и просто безобразно громко грыз орехи, Эйверин присела на покосившийся стул в самом углу комнаты и беспокойно перебирала юбку своего платьица.

Тюльпинс и Эйлундас стояли друг напротив друга и молчали. Вблизи Эйлундас казался чуть выше Тюльпа, потому что не ссутулился. В целом он выглядел гораздо худее и крепче, брата. Синяя подводка делала его глаза ярче и глубже, а гладкие волосы, залитые лаком, казались медно-рыжими.

Невысказанных слов было так много, что они заполнили комнату, сделали воздух густым и совершенно непригодным для дыхания. Видимо парнишке наскучило это молчаливое представление, и он громко зевнул.

— Ой, ну ладно вам! Я думал, что это будет забавно! — парнишка хохотнул. — Когда я его увидел, я думал, что ты обрадуешься, Мис. Сразу сунул ему билетик. Ну, разве это не весело, а? Ну, чего ты молчишь? Это правда, что тебя зовут так по-дурацки?

— Я не знаю, — наконец, хрипловато ответил Эйлундас и отвел глаза. — Я не знаю, в самом деле ли меня так зовут.

Тюльпинса словно отпустила невидимая натянутая веревка, он чуть расслабился и тоже присел на стол. Он уставился в пол, а потом вдруг запустил руки в волосы и с силой потянул.

Эйлундас дрогнул, словно этот жест показался ему до боли знакомым.

— Сквик, выведи эту дамочку отсюда и сам катись, — скомандовал он.

— Дамочка может остаться. Она знает все от и до, — тихо сказал Тюльп. — Она нам ничем не помешает.

— Я тоже не помешаю! — взвыл Сквик, понимая, что сейчас вот-вот упустит главные новости в своей жизни.

Эйверин молча схватила его за руку и вытолкнула за дверцу, выходящую в зрительный зал. Она кивнула Тюльпу и закрыла глаза. Значит, сделает так, что никто за дверью ничего, кроме тишины не услышит.

Эйлундас присел на стол рядом с Тюльпом. Казалось, что они боятся друг на друга смотреть.

— С днем рождения, — зачем-то сказал Тюльпинс.

— О, он весной? Мне это нравится. Нам же семнадцать?

Тюльпинс кивнул.

— Отец никогда не говорил мне, когда он. Мог в любое время года посмотреть на меня, сказать, что я повзрослел, и с тех пор отсчитывать новый для меня период.

— А мать устраивала большие праздники в этот день. Сегодня я стал бы самым богатым молодым господином в Сорок восьмом.

— Что ж. А я бы сегодня отыграл очередное представление, отдал денежки отцу и напился допьяна. А что стряслось? Ты сказал, стал «бы».

Тюльпинс нервно постучал пальцами по колену.

— Долгая история. Правда, очень долгая. Даже не знаю, как все объяснить.

— Так что ж? Ты приехал по наставлению мамаши? Дать мне кучу денег, подарить дом, обняться, наконец?

В голосе Эйлундаса прозвучала издевка, и Тюльп был готов разреветься. Он готовился к тому, что брат его окажется несносным, как и обещал Финеас, но никто не мог отнять у него надежду в лучшее.

— Нет. Я приехал просить у тебя помощи, — Тюльпинс тяжело вздохнул. — Я умираю.

Эйлундас даже не шевельнулся.

— Пожалуйста. Я умираю, и только ты, видимо, сможешь мне помочь. Отдай мне один из Осколков.

Эйлундас скривился и с явным отвращением взглянул на брата.

— Секунду. С чего ты решил, что явишься сюда,  и я вздумаю тебе помогать, а?! Умираешь ты, верно?! Скажи мне, пожалуйста, а я-то тут причем? Умирай в свое удовольствие столько, сколько тебе вздумается. А вот меня, и мои дела трогать не смей.

— П-п-пожалуйста, — Тюльпинс чувствовал  вновь подступающую тошноту. Он так ждал его, он так верил в их встречу, так верил в то, что больше никогда не останется один. Но все рушилось, как стены театра. Медленно, но неотвратимо. — Ты ведь мой брат.

— Слушай сюда, братец, как часто ты вспоминал обо мне, когда я подыхал от голода?! Как часто ты вспоминал обо мне, когда я корчился от побоев отца, как часто ты вспоминал обо мне, когда меня пытали в Третьем?! Ни ты, ни наша милая мамаша даже палец о палец не ударили, чтобы мне как-то помочь. Но теперь, теперь, — Эйлундас отступил и потряс головой, — Я не позволю тебе вмешаться. Я не позволю тебе разрушить мою жизнь.  Для них – я все. Я могу сколь угодно корчиться на сцене, представляться клоуном, даже дураком. Но стоит мне ее покинуть, и я – бог. Понимаешь?! Поэтому не смей лезть ко мне и требовать невозможного. Я останусь здесь. Так мамаше и передай.

Тюльпинс устало вздохнул и взглянул на брата исподлобья.

— Она мертва.

Эйлундас закусил губу.

— Тоже? — спросил он, не переставая хмуриться.

Тюльп кивнул.