У черта на побегушках

Глава 1.

Жизнь лишила меня возможности познать суть празднования новоселья. Но мысли о весёлом времяпрепровождении, должно быть, возникают именно в пропахшей клеем и краской квартире. По моему скромному мнению, гораздо разумнее отмечать день окончания ремонта, в который вкладывают кипы денег, тысячи нервных клеток и литры пота, преследуя эфемерную цель под названием «уют». Я называю её эфемерной именно потому, что считаю явлением преходящим.

Не считайте меня занудливой натурой, чьи философские взгляды не доступны простому счастливому человеку, ведь ещё четыре часа назад я активно участвовала в выборе кастрюль в подарок на новоселье, смеясь над самыми глупыми и порой пошлыми шутками. Наверное, я двулична, раз, переступая порог дома, превращаюсь из жизнерадостной и лучезарной девушки в апатичную и флегматичную особу, но так уж мне комфортнее находиться в современном обществе.

В свои двадцать пять лет я не считаю себя человеком взрослым и самостоятельным, каким пытаюсь казаться. Лишь год, как живу я отдельно от родителей, но  в моей голове всё чаще проносятся мысли, что раньше было гораздо лучше. К сожалению, я так и не научилась жить настоящим, постоянно заглядывая в будущее, и вот, находясь в нем, я понимаю, что упустила что-то важное.

Эти угрюмые, но мимолетные мысли, вызваны плещущейся в стакане янтарной жидкостью, которую чья-то заботливая рука разбавляет темной колой. Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с бывшей однокурсницей, чьё новоселье – причина сбора половины нашей некогда дружной группы. Как удивительно, но жестоко разводит время некогда близких по духу людей.

– Убери это исчадие ада. У меня на него аллергия, – недовольно бурчит наш староста, скидывая с колен добродушного толстого кота. – Будете и дальше его так кормить, он умрет от ожирения.

– Исчадие Ада – это ты! – вскрикивает моя подруга, не без труда поднимая Пушка на руки и выставляя его с привычного ореола обитания – кухни.

– Я виноват, что он весит не как Пушок, а как пушечное ядро?

Я смеюсь, отпуская свой организм в ещё большую развинченность очередным глотком. Это забавная шутка, мне она действительно нравится в отличие от многих других, где я улыбаюсь лишь затем, чтобы человек не чувствовал себя неловко. К своему огорчению, окончив университет, я встречаю исключительно лишенных юмора людей.

– Ты ведь в Египет с женой ездил этим летом. Почему молчишь и не рассказываешь?

– А вы и не спрашиваете, – привычно хмыкает староста, но складка между его бровями разглаживается, – однако, если вам действительно интересно…Что ж, мы жили в пятизвездочном отеле, каждый день купались в Красном море, гуляли по рынкам и…

– Ну, нет, – выглянул из другой комнаты Дементор. Кличка привязалась к нему отнюдь не из-за внешнего вида или агрессивного поведения, а из-за исключительной способности вытягивать из человека все силы и соки своими долгими и нудными рассказами. Обычную историю про покупку хлеба он мог описать в пяти актах, три из которых были непременно посвящены всем странно одетым прохожим.

– Что не так?

– Я требую честный обзор на этот отдых.

– Хорошо. Я обгорел на третий день, танцевал пьяным на детских мероприятиях, помогал арабам вытаскивать из ямы верблюда, сломал поручень в бассейне и утопил в море плавки.

– Тогда с уверенностью заявляю, что необходимый минимум ты выполнил.

– Я видела фотографии, – прерываю я общий заливистый хохот и зачем-то показываю на телефон, – они невероятные. Вот, что значит, когда жена работает фотографом.

– Сама знаешь, для меня это сомнительный комплимент. Я не люблю быть моделью, и позирование для меня подобно каторге.

– Действительно. Если подумать, то на всех фотографиях ты стоишь, расставив ноги и скрестив на груди руки. Но потрясающие они исключительно из-за ракурсов и пейзажей.

– А у него есть фотографии, где руки по швам? – спрашивает моя подруга, листая пальцем по сенсорному экрану. С каждым щелчком ноготка по телефону её улыбка становилась лишь шире: модель из старосты была слишком предсказуема.

– Есть. Рентгенограммы легких.

Староста демонстративно закатывает  глаза, услышав наши смешки, и поспешно переводит тему, спрашивая о святой двойке. Святой она стала, впрочем, только после того, как согласилась сходить в магазин за докупкой алкоголя.

– Посланники Диониса не могут бежать в нетрезвом виде, – улыбается Дементор, заглядывая в ванную комнату, – мне вот что интересно: зачем тебе над раковиной свечи? Предаешься былым денькам со времен ведьм и инквизиции?

– Очень смешно, – фыркает моя подруга, поспешно убирая на пол пустую бутылку. Кажется, оставлять её на столе – плохая примета. – Пиковую даму вызываю и беседую с ней. Больше не с кем.

– Сколько же в вас, женщинах, сарказма. А я, когда в школе учился, вызывал с друзьями эту мадам.

– Пришла?

– Этого не ведаю. Но туалет, в котором мы этот ритуал проводили, потом неделю не работал.

– Призрак в канализации застрял. Знаешь, мне такого счастья в новенькой квартире не нужно, – морщит свой нос девушка, словно бы туалетный запах, в самом деле, достиг её обонятельных рецепторов, – а пиковая дама помогает обманутым леди и несет возмездие их гнилым бывшим, да?

– Но мне казалось, что это просто злобный дух.

– Злобным духом и ограничивается твой кругозор. Прочти историю.  

– Не горю желанием. 

– Всё ещё обижаешься на Макса? – спрашиваю я, пронося в голове образ обаятельного, но до жути легкомысленного молодого человека, имя которого до недавних пор было запрещено произносить. К сожалению, алкоголь развязывает язык, и подруга смотрит на меня строго и даже осуждающе.

– Обижаюсь? Мягко сказано. Пиковой дамы будет явно недостаточно, чтобы выгнать из его паховой области всю дурь. А знаешь что…Доставай помаду, – машет она рукой в мою сторону, и я беспрекословно тянусь к заднему карману новенькой сумки. Заниматься подобным в двадцать пять лет, полагаю, глупо и странно, но на моих губах растягивается улыбка. Мне вспоминаются школьные годы, когда вера в нечто мистическое была столь же обычным явлением, как появление на лице угревой сыпи в подростковый период. Безусловно, духов мы не видели, но было в самом ритуале что-то настолько захватывающее, настолько будоражащее, что мысль о нелепых затеях ассоциировалась с чем-то приятным.