У домашнего очага

Глава 2. Первое утро

Вера проснулась от света, пробивающегося сквозь щель в шторах. Яркий, холодный, зимний свет, какого не бывает в Лондоне, где утро всегда серое и туманное. Она лежала в своей старой кровати, под тяжёлым лоскутным одеялом, и несколько секунд не могла понять, где находится.

Потом память вернулась — как волна, накрывшая с головой. Брамблвуд. Лавка. Бабушка умерла. Магия существует.

Вера села, откинув одеяло. В комнате было холодно — ледяной декабрьский воздух пробирался сквозь старые окна. Она видела своё дыхание, белые облачка пара. Нужно было найти тёплую одежду.

Она встала, босиком прошлась по деревянному полу (холодному, как лёд), открыла шкаф. Внутри висела её старая одежда, та, что она оставила одиннадцать лет назад. Джинсы, свитера, куртка. Всё немного устаревшее, но вполне носибельное. Вера натянула джинсы, два свитера один на другой, шерстяные носки.

Подошла к окну, отодвинула штору.

За окном был сад. Утренний свет падал на голые ветви яблони, на грядки, укрытые соломой, на каменную стену, увитую плющом. Всё было покрыто инеем — тонким, искрящимся слоем, превращавшим сад в зимнюю сказку. Трава хрустела бы под ногами, Вера знала. Воздух был бы обжигающе холодным и свежим, пахнущим дымом из труб и мокрой землёй.

Она видела следы на инее — маленькие, звериные. Кошачьи, наверное. Мистер Дарси бродил по саду ночью.

Вера стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на сад, залитый утренним светом. В Лондоне она просыпалась под шум машин, под гудение города, который никогда не спал. Здесь была тишина. Абсолютная, глубокая тишина, какую можно услышать только в деревне. Тишина, в которой слышно, как падает снег — хотя снега не было, только иней.

Где-то вдалеке закукарекал петух. Кто-то в деревне держал кур, видимо. Вера улыбнулась. Петухи. В Лондоне она забыла, что такие вещи существуют.

Она отошла от окна, спустилась вниз. На первом этаже было теплее — тепло поднималось от угасшего камина, хотя огня уже не было. Мистер Дарси сидел у задней двери, глядя на Веру выжидательно. Хвост подёргивался.

— Хочешь на улицу? — спросила Вера.

Кот мяукнул. Требовательно.

Вера подошла к двери, открыла её. Холодный воздух хлынул внутрь, обжигая лёгкие. Мистер Дарси выскользнул наружу, с достоинством прошёл по инею (не обращая внимания на холод) и скрылся за углом сарая.

Вера прикрыла дверь, но не закрыла полностью. Пусть кот вернётся, когда захочет.

Она прошла на кухню. Плита «Ага» была холодной — за ночь остыла полностью. Вера посмотрела на неё с сомнением. Нужно было растопить, если хотела горячий завтрак и тепло на кухне. Но она не умела обращаться с такими плитами. В Лондоне были газовые плиты, электрические чайники, микроволновки.

Впрочем, можно было воспользоваться конфоркой, как вчера. Или сходить в деревенскую булочную за свежим хлебом и горячим кофе.

Вера решила, что второй вариант лучше. Ей нужно было выйти, размяться, посмотреть на деревню при свете дня. Вчера она приехала в сумерках, почти ничего не рассмотрела.

Она поднялась наверх, умылась холодной водой в ванной (горячей воды не было без растопленной плиты), причесалась, заплела волосы в косу. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами тени, но что-то изменилось. Она выглядела... живее, что ли. Не так выжженно, как в последние три месяцаы в Лондоне.

Спустилась вниз, надела куртку (старую, но тёплую, висела на крючке у двери), ботинки, шарф. Взяла ключи, вышла на Хай-стрит.

Утро было морозное и ясное. Небо ярко-голубое, без единого облачка. Солнце низко над холмами, длинные тени ложились на брусчатку. Воздух был такой холодный и чистый, что дышать было почти больно. Пахло дымом из труб, хлебом из булочной, чем-то хвойным — можжевельником, наверное, росшим в садах.

На Хай-стрит было немноголюдно. Несколько человек шли по своим делам — женщина с корзиной для покупок, мужчина в твидовом пиджаке выгуливал лабрадора, пожилая пара стояла у витрины книжной лавки, о чём-то беседуя.

Все оглядывались на Веру. Узнавали. Кто-то кивал, здоровался: «Доброе утро». Кто-то останавливался, словно хотел заговорить, но потом передумывал, видя выражение её лица.

Вера быстро шла по улице, глядя под ноги. Не хотела разговаривать. Не готова была к соболезнованиям, к расспросам, к «как ты, дорогая?» и «ты надолго приехала?».

Булочная «Крошка-хлебушек» находилась в трёх зданиях от лавки бабушки. Вера толкнула дверь, колокольчик над дверью звякнул. Внутри было тепло и пахло невероятно — свежим хлебом, корицей, ванилью, карамелью. Витрина у стойки была заполнена выпечкой: булочки с изюмом, сконы, круассаны, пироги с яблоками, кексы, песочное печенье.

За прилавком стояла женщина лет сорока пяти, полная, румяная, с волосами, собранными в сетку. Она подняла голову, увидела Веру — и лицо её смягчилось.

— Вера Торнбери, — сказала она тихо. — Господи, как же ты выросла. Последний раз я видела тебя, когда тебе было... сколько? Восемнадцать?

Вера кивнула, не доверяя голосу.

— Я миссис Тэтчер. Мэри Тэтчер. Ты, наверное, не помнишь меня. Но я помню тебя — маленькую девочку с косичками, которая приходила за булочками с корицей каждое воскресенье.

Вера вспомнила. Смутно, но вспомнила. Воскресные утра, когда бабушка давала ей монетку и отправляла в булочную за свежими булочками. Вера бежала по Хай-стрит, врывалась в лавку, тянулась на цыпочках к прилавку: «Шесть булочек с корицей, пожалуйста!» И миссис Тэтчер, молодая тогда, смеющаяся, упаковывала их в бумажный пакет, который был тёплым и пах раем.

— Я помню, — прохрипела Вера. — Булочки с корицей.

Миссис Тэтчер улыбнулась, но в глазах была грусть.

— Мне так жаль насчёт Констанс, дорогая. Она была замечательной женщиной. Вся деревня скорбит.

Вера кивнула, сглотнула ком в горле.

— Спасибо.

— Ты приехала надолго? — осторожно спросила миссис Тэтчер.

— Не знаю. Разбираюсь с наследством. Пока не решила.