У меня есть рот, но я не могу кричать

Часть 1. Начало хаоса

Очередной серый день в общежитии кукловодов солнечной Суны начался, как всегда, с грохота молота о наковальню в мастерской одного из главных механиков скрытого песка Шинки Саито. Только на горизонте забрезжит солнце, он вновь начинает работу, хотя закончил ее буквально пару часов назад. Солнце озаряло комнату, в которой то летели искры, то все содрогалось от ударов молота по наковальне, либо замирало в ожидании, когда шла тонкая, не шумная работа. В этом помещении почти никогда не было тихо, что, конечно, мешало некоторым соседям, но тут была хорошая звукоизоляция, одна из лучших в здании, даже стояла толстая железная дверь на входе.

Работа Шинки была нелегка, ведь нужно было чинить не только бытовые вещи, но и громадные машины, сложные механизмы, в общем делать все на благо народа Суны. Ему было жаль, что это единственное что он мог делать для жителей, но такова была судьба, определеннаян старейшинами.

Последний месяц он почти не говорил ни с кем кроме редких личных заказчиков. Обычно это был либо заказ от государства, либо ему под дверью оставляли почти что в хлам убитую железяку, записку с просьбой починить и обещанием заплатить после починки. Запахи масла, металла и паяльной кислоты стали его воздухом. Каждый новый день приносил очередную поломку, очередной вызов его мастерству. Он чинил оросительные системы, которые вышли из строя в условиях безжалостной пустыни, ремонтировал сельскохозяйственную технику, которая помогала поддерживать хрупкоехозяйство Суны, и, конечно, обслуживал боевые машины, готовые к отражению любых угроз. Каждый его успех, каждый восстановленный механизм был тихим вкладом в выживание его народа.

Иногда, в редкие моменты тишины, когда солнце уже клонилось к закату, а усталость брала свое, Шинки позволял себе задуматься о другом. О жизни, которая могла бы быть. О семьях, которые он видел в окнах домов, которые ремонтировал. О смехе детей, который доносился из дворов. Но эти мысли были мимолетными, как миражи в раскаленном воздухе. Его долг перед народом Суны был превыше всего, и он принимал это с достоинством, хоть и с легкой грустью.

Люди боялись его. Они даже не скрывали этого. Под двери приносились вещи буквально под страхом, смерти, а редкая совместная работа с рабочими всегда сопровождалась плохо скрываемым ужасом в глазах и легким мандражом. Шинки не понимал этого. Он ведь никогда не делал ничего плохого, никого не убивал и не калечил, заказы делал на свой максимум, даже почти не спорил на счет пожеланий смелых заказчиков (правда почему-то они были смелыми только в интернет пространстве). Примерно последние шесть лет у него была эта «общественная изоляция». Но началось все куда раньше, еще лет десять назад, когда ему было всего лишь шестнадцать и он только вступил в самостоятельную жизнь. Из-за этой изоляции он иногда забывал как вообще говорить, пусть в голове и знал это слово. Да и вообще он теперь чаще разговаривал сам с собой, нежели даже с непосредственным братом.

Иногда, когда солнце прощалось с жарким небом, Шинки выходил на балкон своей мастерской. Внизу, в освещенных окнах домов, он видел семьи, смеющихся детей, простую, обыденную жизнь. Зависть? Нет, скорее тоска. Тоска по тому, чего он был лишен. Но потом взгляд его снова устремлялся на бескрайнюю пустыню, на очертания города, который он поклялся защищать. И долг снова брал верх. Он был кукловодом, но его куклами были машины, а его нитями — законы механики. И народ Суны нуждался в его умелых руках.

Так вот, в тот самый день, в свой перерыв, Шинки решил проверить почту, в ожидании письма от поставщика деталей (иногда от них приходили именно печатные письма, а не электронные, что было большой редкостью). Его мускулистая рука опустила тяжелый молот на стойку. Пот тек с него ручьями, вся его одежда была им пропитана. Он смахнул пару капель со лба и направился к кувшину с водой. Сняв плотные рукавицы он начал жадно глотать живительную влагу и часть вылил себе на лицо. Приведя дыхание в норму и открыв окна для движения какого-никакого прохладного воздуха. Шинки открыл свой гремящий компьютер и проверил почту.

— Так… на электронке…есть! Ну, проверим все равно ящик, может хоть рекламку какую сунули. — Шинки выглянул за дверь и открыл измазанный всякими тегами жестяной ящик. На удивление, среди всяких рваных и скомканных бумажек с оскорблениями, там действительно было письмо. Аккуратное, пахнущее чем-то не свойственным для Суны, даже с какой-то иностранной маркой.

Мастер, быстро зайдя домой, начал подробнее рассматривать конверт. Марка, похоже, была от куда-то из страны земли, да, теперь Шинки узнал запах: увлажняющие масла из Ивагакуре. Но от кого могло быть это письмо? Аккуратно развернув конверт кукловод достал послание и начал читать. Он сразу же узнал этот аккуратный почерк.

«Дорогой сын, спешу сообщить что я скоро прибуду в Сунагакуре и очень хотел бы увидеться с тобой. Как проходят твои дни? Я слышал о тебе, как о мастере, много хорошего от людей из других стран. Надеюсь, твое здоровье больше не пошатнулось. Также хочу тебя пригласить на семейный ужин в доме Шикадая. Очень хотелось бы видеть тебя там. Встречать на станции меня не нужно, увидимся в доме 23 ноября в 17:00.

С заботой, Гаара»

Письмо, написанное от руки, словно вернуло Шинки в прошлое, в те времена, когда его детство не было столь одиноким. Сердце забилось быстрее, предвкушая встречу с тем, для кого он не был кровным, но кто всегда оставался родным. «Отец…» — прошептал он, и это слово, казалось, затерялось в гуле мастерской. На глаза навернулись слезы и мужчина обнял письмо, сердце трепетало от счастья, что хотя бы кто-то его помнит, о нем не забыли, но самым главным было то, что это был именно отец.

Он перечитал строки еще раз, пытаясь унять внезапно накатившее волнение. Прибытие в Сунагакуре, семейный ужин у Шикадая… эти слова звучали как обещание чего-то забытого, чего-то, что он когда-то считал само собой разумеющимся.